Страница 185 из 300
Еще через неделю Константин позвонил и сказал как бы невзначай: «Сегодня приходи ко мне пораньше, подымайся на пятый и звони в одиннадцатую квартиру, я переехал. К себе в комнату». С замирающей душой Женя поднялась в лифте и позвонила в предчувствии какого-то нового волшебства, ведь иначе не могло быть. Довольный Костя, широко улыбаясь, провел ее по перешейку коридора, он принарядился, даже галстук был завязан поверх рубашки. Женя заметила, что квартира не безлюдна, как та, внизу. Невзрачная тетка прошмыгнула тенью на кухню. Они, вездесущие, всюду. Женя вошла в огромную светлую комнату с лепным потолком; на дубовом натертом паркете стоял немецкий шкаф «Хельга», в нише виднелась старинная уютная колымага – кровать с резной спинкой, с хрустящими крахмальными простынями из прачечной, а прямо перед Женей стояло пианино.
– Мама была аккомпаниатором в Москонцерте, – пояснил Костя, поймав ее взгляд, и вздохнул: – Уже год как ее нет.
Над пианино, с тем самым неуклюжим канделябром, висел портрет красивой женщины с прямым пробором в темных волосах. Из перевезенного добра Женя заметила ломберный столик в эркере, кожаное кресло и, конечно, Костины работы – акварели, эстампы, еще не развешанные, выстроившиеся вдоль стены.
– Нравится? – победно спросил Костя. – Не то что в той норе.
– Но и там было неплохо, – мечтательно проговорила Женя.
– На чей вкус как. Пойдем знакомиться с моей тетушкой.
Он приобнял Женю за талию, они вышли в коридор, и он без стука открыл дверь наискосок, видно, там их ждали. Среди множества книжных полок, как продолжение их, неотъемлемая часть, в кресле красного дерева сидела очень худая старуха, несмотря на погожий день, в шерстяном платье; ее черные с проседью волосы, как и у младшей сестры на портрете, были разделены на прямой пробор. Она легко поднялась с кресла, поздоровалась трескучим голосом, протянула Жене сухую руку в серебряных перстнях.
– Зоя Ильинична, – проговорила не то чтобы неприветливо, но без тени улыбки.
А Костя улыбался во весь рот.
– Вот Женя, прошу любить и жаловать.
Легкий холодок пробежал у нее по спине, она почувствовала, что с любовью будет туговато. И тут же перед глазами всплыли лица ее незабвенных тетушек – Веры и Оли. Теперь ей часто казалось, протянули бы они еще, не покинули этот мир, ее жизнь могла бы сложиться по-другому.
– Какая вы молоденькая, – произнесла Зоя Ильинична, пристально рассматривая ее, словно нанимала горничную.
– Ничего, постареет, – неудачно пошутил Костя.
– Вы живете с родителями?
– Да… с бабушкой, – выдавила Женя.
Обменялись несколькими незначащими фразами, разговор не клеился.
– Не бери в голову, – сказал Константин, когда они вышли в коридор. – Мы живем отдельным коштом, после смерти мамы у Зои домработница.
– Это ж дорого стоит, – удивилась Женя, – ведь домработниц имеют только богатые люди.
– Какая же Зоя богатая, всю жизнь библиографом проработала, давно на пенсии, я ей помогаю, конечно. Смотри, у меня для тебя сюрприз, – и вытащил из кармана синенькие бумажки. – Мы сегодня идем в театр, я достал билеты в «Современник».
Женя запрыгала от радости.
– А что будем смотреть? Какой спектакль?
– «Голого короля», конечно! Его поначалу не разрешали.
– Почему?
– По кочану. Потому что Шварц.
У театра стояла густая толпа, все спрашивали лишний билет. Женя, держа Костю под руку, победно пробиралась туда, где пестрели яркие афиши. Просуновшись через толковище скопление театралов, они прошли в уютный зрительный зал, полный тем особым тихим гомоном, который предваряет действо. Они уселись на удобные места в передних рядах партера. Заиграла веселая музыка в оркестровой яме. Все, лукаво-напряженно улыбаясь, настроились увидеть не просто смешную комедию, а штучку с подтекстом, которыми славились пьесы Шварца, ведь в них была припасена фига в кармане. И потому, когда на сцене произносились «коронки», фразочки, вроде: «Вы можете посадить меня в тюрьму за то, что рублю правду-матку, но я по-стариковски, со всей откровенностью скажу вам: “Вы гений, ваше величество”» – зал ликовал, расцветая собственным весельем.
– Смотри на сцену, где ты такое увидишь? – нестрого журил Костя, поглаживая Женину руку, а она украдкой взглядывала на него, и нельзя сказать, чтобы ему это было неприятно.
Возвращались из театра еще засветло, и легкая белая кисея над домами чем-то напоминала ленинградскую белую ночь.
– Тебе понравилось? Лихо они играли, – сказал Костя, закуривая свой неизменный ментол.
– Еще бы! – соглашалась, вторила ему Женя, хотя половину спектакля она таращилась на Константина. – А как играли хорошо, все до одного!
– Это знаменитая постановка, – соглашался Костя, – выдыхая облачко холодновато-сладкого дыма.
– Константин Сергеевич, а вы бы взяли их в свой театр?
– Непременно, – Костя засмеялся, хотел подхватить предложенную игру, но Женя на этом иссякла.
Их впускал в свои пределы обособленный мир арбатских переулков, уже не чуждых Жене, но по-прежнему укутанных загадочным флером. Она никогда не видела здесь громоздких похоронных автобусов, словно люди – не умирали, а куда-то отходили, чтобы неизменно вернуться, прижиться хотя бы в памяти. А дома их ждал свой театр: сцена большущей комнаты с нарядной люстрой, шкафы и шкафчики, предметы жизни, перемешанные с картинами, книгами, еще не обжитая Женей старинная постель, похожая на ковчег; здесь можно играть свою особую пьесу, где пролог сцеплен с финалом, но кто помышляет об эпилоге, когда под звуки фанфар только взвивается занавес? На следующее утро Женя блаженно-испуганно проснулась – где она? Как всегда неохотно стала собираться домой. Константин отставил недопитую чашку с кофе, внезапно сказал:
– Не уходи. Оставайся у меня, пусть отныне это будет и твой дом.
Женя решила, что она ослышалась: «Что он такое говорит? Ее бы вполне устроило просто приходить к нему, встречаться. Неужели… неужели сбывается самое потаенное, смелое ее желание?» Она вскинула испуганные оленьи глаза на Костю.
– Что ты, девочка моя, не плачь. – Он размашисто подошел к ней, носовым платком, пахнущим хорошим мужским одеколоном, вытер ей слезы. – Все будет хорошо. Я хочу, чтобы мы жили вместе, а ты хочешь?