Страница 184 из 300
Жене ничего не оставалось, как попрощаться и положить трубку. «Зачем я о смерти? Неловко вышло. Как он сказал? Будем жить долго. Интересно, вместе или каждый по отдельности?» Она пока еще совершенно не задумывалась о таком. В порыве волнительных чувств Женя рассказала о своем звонке бабушке, сказала о Есенине.
– Никакой выдержки! – корила ее Надежда Николаевна. – Женщина должна ходить с высоко поднятой головой, зачем звонить первой? Надо уметь ждать.
– Но он же вчера мне сам звонил! – не сдавалась Женя.
– Не валяй дурака, все ты прекрасно поняла, что я хотела сказать.
Да, она поняла. На другой день Женя поднялась в лифте, позвонила в Костину дверь, даже у воздуха в его подъезде был особый запах старинной книги, все оставалось загадкой – ее новое существование, маятник, подвешенный на тонкой нитке. Костя, облаченный в полосатый джемпер, тепло пахнущий его крупным телом, Женя уже начинала привыкать к его габаритам, казалось, был ей рад. В искренности Женя не могла усомниться, он обнял ее и долго не отпускал.
– Пойдем, прогуляемся, а то я засиделся, – сказал он.
Они вышли в Сивцев, желто-красная радуга Садами Семирамиды повисла над бульваром, жаркое восточное сияние поглотило капли короткого дождя. На каменной тумбе, арбатский персонаж, сидел кот в черном фраке с муаровой бабочкой на манишке, казалось, он подберет прутик, поднимется на задние лапы и начнет дирижировать невидимым оркестром. Костя улыбнулся: «Вот бы нарисовать», взял на руки умницу-кота, – было видно, что отношения у него с животными добрые и доверительные, котяра во фраке капризно мяукнул, он, похоже, выпрыгнул из окна, – и обратно поставил на тумбу. Женя весело смеялась, любая мелочь в Косте ее восхищала. После, обнявшись, они заскользили по переулку в закатных лучах. Наступили легкие прозрачные сумерки, подчеркивающие каждую деталь; потому что когда они пойдут обратно, все окутает вязкая вишневая темнота, в которой все тонет и притягивает, влекущая, жадная, уже летняя. Зашли в Смоленский гастроном, Костя взял оранжево-золотистую то ли водку, то ли настойку, батон, сыр, без которого он не мог жить, потом завернули в магазин «Консервы», где купили томатный сок, баночку помидоров, желтоватые яблоки и маринованный перец. Дома Костя разложил скатерть-самобранку – яркую клеенку, извлек из низкого серванта квадратные чешские бокалы, а из холодильника принес формочку со льдом.
– Это зачем? – удивилась Женя.
– Сейчас увидишь. – Он бросил кубики в янтарную жидкость.
Оказалось, очень даже вкусно, когда немного крепкого со льдом. Это был их третий вечер, и Женя запомнила, как переливалась, светилась подсолнухом жидкость в бокалах, сладкий запах яблок. Ее теперь не удручал угол высотки, торчащий из овального окна; замечательная комната, несмотря на скученность предметов, не казалась тесной, маленькая люстра под высоким потолком чуть заметно покачивала хрустальной лапшой. «Можно ведь жить красиво, необыкновенно, как в музее, – с тоской думала Женя. – Прочему у меня и в помине ничего такого не было?»
– О чем ты думаешь? – Она пожала плечами. – Давай чокнемся за нас!
Женя отпила пахучую настойку, закусила карминовым перцем.
– Да, это мой мир, Же-е-ня, – Костя протяжно произнес ее имя, затягиваясь ароматным ментолом. – Сюда, то есть в ту комнату, – он показал рукой на потолок, – я вернулся в пятьдесят четвертом, после Джезказгана, из лагеря.
– Как сказал? Джезказгана? Я там, недалеко, жила в детстве, в эвакуации.
– Но для меня детством там и не пахло, зэк он всегда зэк. Отца расстреляли в тридцать седьмом, но этим сукам показалось мало, добрались и до сына. – Он помрачнел, захотел переменить тему. Зажег канделябр.
– Ты хочешь мне сделать приятное, или я тебе нравлюсь? – почти кокетливо спросила Женя.
– Разве одно исключает другое? – Он приблизил к ее лицу массивный подсвечник, бережно взял за подбородок. – Какое у тебя тонкое, акварельное лицо, как рисунок Хокусая.
Что-то мелькнуло у нее в памяти.
– Это который – рыбки? Да, великий японец. Он рисовал и портреты на рисовой бумаге, макал кисточку в тушь. А ты так можешь? – наивно спросила Женя.
– Конечно, нет.
– Подучись, попробуй.
Костя усмехнулся.
– Поздно учиться. С этим рождаются, Женька, гениальность не возьмешь напрокат.
– А в чем гениальность Хокусая? – не отставала Женя, ей хотелось, чтоб ее Костя был не хуже.
– В зрении, в линии, во всем. Он породил школу учеников, но так никто не смог. Подражатели.
Наступила их вторая ночь, влажная, горячая, как пламя потрескивающих свечей, струйки стеарина превращались в узоры, узелки. Сейчас Женя не помнила, о чем они говорили в свою вторую ночь, как и во многие другие. Нежные, любовные слова улетучиваются, как пары эфира, оставляя томительный солоноватый привкус, человечество не изобретательно по части постельных слов, а наш язык не особенно к ним приспособлен, глуповат по этой части. К бабушке Женя приходила в растрепанных чувствах, которые ее переполняли, и она не могла молчать.
– Знаешь, – говорила, захлебываясь от восхищения, стараясь не глядеть в ее строгие, грустные глаза, – Костя пьет водку со льдом, так вкусно!
– Он и тебя к водке приучает?
– Ну что ты, бабуля, совсем немного, да это и не водка, а настойка, «Юбилейная» называется.
– Ну-ну, все начинают понемногу.
Они встречались с Костей почти ежедневно, устраивали маленькие пирушки, шатались по Арбату. Завернув на Большую Молчановку, к зеленоватому зданию «Грауэрмана», Костя весело сказал: «Вот здесь я родился, появился на свет божий, как и многие, многие мои знакомые». Он сводил ее в Дом кино, где они с интересом посмотрели «Последний дюйм», тогда этот фильм произвел впечатление на фоне киношной серости. Женя познакомилась с его двоюродным братом Валентином, который был моложе Кости на девять лет. Оказывается, он приехал в Москву жениться, и что-то кольнуло у Жени под сердцем.