Долгая жизнь камикадзе

– Ах ты, Брунгильда ненаглядная моя, Орлеанская дева! – Он снова прижал ее к груди, слабо покрытой волосами. – Открой шкаф, возьми там кое-что и сходи в ванную.

Но и эта, обнаруженная на полке спринцовка, явно принадлежащая другой женщине, такая мелочь, не смогла опустить ее на землю. То небывалое, что вошло, ворвалось в ее жизнь, было несопоставимо ни с чем, любовь – земное чувство, а Костя был для нее небожителем, Монбланом, Эверестом, которые – не отсюда, им лишь дозволено находиться на Земле на время, а потом все расплавится, превратится в хаос – не раз думала Женя. И пусть это будет их хаос, – она обняла Костю с некоторым тайным знанием о нем, которое решила оставить при себе. Их короткий сон был похож на забытье, Женя проснулась оттого, что его вытянутая рука, она лежала на ней лицом, шевельнулась и несильно обхватила ее голое плечо. Этого было достаточно, Женя стала целовать его пальцы, у своей щеки; половинка окна была открыта, заколыхались легкие занавески, в свете занимающегося дня стал виден угол мидовской высотки, накренившийся, как парус. Чужие ночные предметы – пыльный канделябр, фигурка Будды уже не пугали, стали узнаваемыми, обжитыми. Костя тоже открыл глаза, окаймленные светлыми ресницами, без очков они казались беспомощными, и если внутри неистовой любви может обитать еще одна, маленькая, Женя почувствовала неимоверный прилив нежности к этим близоруким, часто мигающим глазам. Константин все видел и понимал.

– Девочка моя дорогая, как же мне хорошо с тобой…

Белоснежье этого крупного тела подчинило, растворило ее плоть, обезличило душу, но с каждой минутой ей было все сладостней его чувствовать, нестись на легкой папирусной лодке в неведомую даль. Когда утро созрело и солнце залило комнату молочно-белым светом, Константин спросил:

– Что, будем вставать?

Было видно, что обоим этого не хотелось. Он облачился в свое домашнее, а Жене кинул махровый халат, в котором она утонула. Костя включил электрический чайник, принес масло и сыр из холодильника, он находился в коридоре, оттуда раздался телефонный звонок, Костя с кем-то недолго разговаривал.

– Звонила твоя бабушка, – он надел очки в светлой оправе.

Женя вздрогнула: «Значит, рыскала, как всегда, искала бумажку с номером».

– Она беспокоится.

Костя закурил. «Не намекает ли он, что мне пора уходить?» Просто невозможно было возвращаться в обычную жизнь с красными цветками поцелуев на шее, с волосами, взбитыми его пальцами.

– Я пойду, – сказала она нерешительно и отодвинула чашку.

– Я позвоню ближе к вечеру, – и, видя ее понурое лицо грустного кролика, крепко прижал к себе. – Что ты, девочка моя, все же хорошо, правда?

Она кивнула. «Он ведь не называет меня по имени. Может, ему не нравится?» В темном безлюдном коридоре он проводил ее до входной двери и снова поцеловал. Женя сбежала вниз своим ходом, не старушка же она? Она шла бульваром в зеленом пламени деревьев, размахивая сумочкой. «Позвонит ли? Мало ли что. Нельзя быть такой неуверенной в себе». Как нестерпимо без него, словно набекрень надеты вывески, не радует прохлада метро. Как невыносимо возвращаться к себе в трущобу, видеть всегда озабоченное лицо бабушки.

– Ну как ты? – накинулась на нее Надежда Николаевна с расспросами. – Это по-разному бывает, – произнесла со значением.

– Не приставай! Что за любопытство? – Женя отстранила ее. «Разве она мне подруга, чтобы делиться?»

– Если ты не понимаешь, что это не любопытство, – Надежда Николаевна брякнулась на стул. – Я всю ночь глаз не сомкнула, думала, гадала, как ты там…

– Но телефон нашла и вылезла, зачем, спрашивается, позвонила?

– Пусть твой Константин знает, что у тебя есть близкий человек, ты не какая-нибудь, чтобы провести с тобой ночку, это накладывает определенные обязательства.

– Ты, что, и это ему сказала? – не верила своим ушам Женя, какая она жалкая со своей пустяшной жизнью!

– Нет, конечно. У меня есть чувство такта, ты же знаешь.

– Не лезь не в свое дело! – С каждым мигом неприязнь к бабушке, к ее длинному несуразному языку становилась все острее.

– Зачем ты так? Напустилась на меня! – Надежда Николаевна чуть не плакала. – Похоже, не все у тебя благополучно.

– О-ши-баешься! – Женя ударила кулаком по столу. – Все замечательно, лучше не бывает!

Она слонялась из угла в угол, ложилась на кушетку лицом к окну, закрытому ставнями от солнца. «Нехорошо, накричала на старуху», – грызла ее совесть. Костя не звонил.

– Да у меня же сердце разрывается! На, покушай, – бабушка поставила перед ней тарелку с супом. – Ты бы делом занималась, у тебя контрольная и зачет на носу.

Контрольная всего одна, но разве она могла сейчас о ней думать? Костя позвонил в шесть, спрашивал, как она. Его виолончельный голос звучал спокойно, приветливо. «Созвонимся, не буду тебе мешать заниматься», – сказал на прощанье. «Как он может помешать?» Женя вздохнула и достала учебники. Московский лубок, семнадцатый век, вот о чем надо было состряпать работу. Лубок так лубок.

На следующий день Костя не позвонил. Почему? Чем он так занят? Одно утешение, подготовилась к зачету. Быстро, на всех парах, как курьерский поезд, летит время, осенью она уже будет на третьем курсе. В пять часов Женя, ничего не говоря бабушке, собралась и ушла из дома, ее лихорадило. Не помнила, как доехала до «Кропоткинской», покрутилась на бульваре, вышла на Арбатскую площадь, подошла к одному автомату – занято, вошла во второй. «А, будь что будет!» Он сам подошел к телефону.

– Костя, здравствуй, – ее звонкий голос то взвивался вверх, то падал в пропасть. – Ты что делаешь?

– Сижу, работаю, перышком царапаю.

– А я тебе с Арбата звоню… – прозрачнее сказать было нельзя.

В трубке образовалась ямка паузы.

– Гуляешь? Погода хорошая.

– Нет, заходила к однокурснице, – соврала Женя.

– Слышишь? Приходи ко мне завтра, где-то в полвосьмого, идет?

– Идет. – Разговор сам собой завершился, и Женя не выдержала: – Помнишь, как у Есенина: «Предназначенное расставанье означает встречу впереди»?

– Помилуй господь! О каком расставанье ты щебечешь? Это же Есенин о смерти написал.

– А я не поняла.

– Не шути такими вещами, мы будем жить долго. – На этот раз воронка памяти была шире.

– Ты не сердишься на меня? – некстати спросила Женя.

– Конечно, нет, глупыш. Так я завтра тебя жду.