Долгая жизнь камикадзе

– Эта моя обитель временная, – сказал он, словно извиняясь, и показал головой на потолок, – наверху идет ремонт, там у меня большая комната, есть станок для офортов, всё, всё. А здесь жила моя тетушка, она обменялась и будет на пятом этаже, рядом со мной.

«Странно, так говорят, когда хотят потом пригласить, или ей показалось?» Константин вытащил из ящичка стола, переложил в карман увесистый бумажник.

– Пойдем?

Переглядываясь, они спустились в зарешеченном лифте, как в диковинной клетке, вышли на разогретую майским солнцем улицу; старые арбатские липы, казалось, махали им подрезанными ветками. Они шли по Бородинскому мосту, Кетов слегка поддерживал Женю за локоть, ее макушка самую малость подымалась над его плечом. Он говорил о конструктивизме, об архитектуре начала века, в чем Женя была профаном («а еще хочу стать искусствоведом!» – со стыдом думала она). Великий Ле Корбюзье, оказывается, хотел покончить с этими кругами на воде, Садовым и Бульварным кольцами, как с безвкусицей, анахронизмом, проложить проспекты и магистрали, да только накось выкуси, пришлось бы рушить всё, не одну историю, целый пласт сознания.

– Облом получился, – сказал Константин, не то с сожалением, не то с радостью.

– А это хорошо или плохо? – нерешительно спросила Женя.

– Трудно сказать, – он пожал широкими плечами, – ты бы росла совсем в другом городе, без русского колорита, но, в любом случае, то, что предлагал Корбюзье или наш Татлин, авангардные дворцы, уж получше теперешних хрущоб. Зато дешево и сердито.

– Как много вы знаете, одну и ту же вещь вы видите, оцениваете с разных сторон, – не переставала восхищаться Женя.

– Да брось ты, – усмехнулся Кетов, – просто, я окончил Архитектурный, а вот стал графиком, так жизнь сложилась.

Женя не хотела выглядеть почемучкой, но спросила:

– Константин Сергеевич, как вы относитесь к высоткам? – Они подошли к зданию «Украины», похожему на бисквитный торт.

– Отрицательно отношусь, Женечка, Москве они ничего не дали, вбухана на них масса денег, вот и торчат стоеросовые, кичливые, среди всеобщей бедности. Ну, вперед, – и они вошли в прохладный помпезный вестибюль.

В полупустынном ресторане тихо играла музыка, сев за круглый столик с крахмальной скатертью, Кетов протянул ей скользящее в руках толстенное меню.

– Что мы закажем?

– На ваше усмотрение, Константин Сергеевич, – замахала руками Женя.

Остановились на жареном судаке «Орли» и салатах. Рыба оказалась очень вкусной, Женя поливала ее из маленького соусника майонезом, где зеленели крохотные пупырышки маринованных огурцов. Женя медленными глотками пила из бокала белое вино, а Константин подливал себе из графинчика водку. Она поедала его глазами и понимала, что он это замечает. Как вежлив и предупредителен был он, словно хотел исключить, сломать возрастные и всякие иные преграды между ними. Так не относятся к случайным знакомым, с волнением понимала Женя. Зал постепенно наполнялся приезжими, решившими просадить здесь свои командировочные, куркулями, богатыми пижонами, одетыми с иголочки; оркестр заиграл томное танго. Кетов поднялся со стула, церемонно пригласил ее, и они, покачиваясь, поплыли по залу. Танцевал он неважно, хоть и ритмично, вел ее тяжеловато, но что было до этого Жене! Она прижалась к серому пиджаку, стараясь расслышать за дробью ударника и призывными взрывами трубы, то ли саксофона, она не разобралась, его слова или угадать их по движению губ. Потом они вернулись за столик. Не болтливый, чуждый развязности Константин, кажется, не сказал ничего лишнего, но вечер – случился! Получился таким наполненным. Они станцевали еще один танец, тоже медленный, вино ударило Жене в голову, раскрасневшийся Константин допил свою водку.

Совсем стемнело, когда они вышли на улицу, теплый майский вечер обволакивал; россыпь звезд над их головами впечатляла маленьким фейерверком, и жизнь казалась донельзя прекрасной, какой еще никогда не бывала. Большой Медведицей, от которой разбегаются светящиеся медвежата. Словно если бы сейчас на пустыре, в этом саркофаге разбитых надежд, появились диковинные светоносные пальмы, с огромными, в человеческий рост птицами, непонятно как на них умещающимися. Женя не заметила, как они дошли до «Праги», до угла Арбата, тогда еще не называвшегося Старым, с троллейбусом номер два, который, прежде чем на него горделиво выплыть, обтекал островок суши с некрасивой булочной, украшенной тусклой вывеской.

– Называй меня просто Костя, – сказал он, легко касаясь ее плеч.

– Мне неудобно, Константин Сергеевич.

– А ты попробуй. – (Про себя-то она уже несколько часов его так называла.) – Я бы позвал, мы могли бы пойти ко мне, но у меня ночует мой двоюродный брат из Минска, он живописец, завтра уезжает.

«А почему я должна к нему идти на ночь глядя?» – шевельнулась, но улетучилась мысль.

– Давай встретимся завтра в семь часов на этом месте, а? – Женя кивнула как-то неуверенно. – Я буду ждать. – Он нежно поцеловал ее в щеку, как бы невзначай сплетенные руки расплелись. Оба медлили, словно хотели сказать друг другу еще что-то, прежде чем расстаться. – Так до завтра.

Константин зашел за угол, дважды обернувшись и помахав рукой, а Женя смотрела на него с другой стороны тротуара. Если существует левитация, то она почти парила над асфальтом, с трудом узнавая знакомые очертания – цветочный киоск, приближающийся вход в метро, старая станция «Арбатская» в форме ротонды. Вселенная ее души безмерно расширилась, и если верна Теория Большого взрыва, из горошины превратилась в нечто огромное, зыбкое. «Неужели наступит завтра?» – колотилось у нее в груди.