Долгая жизнь камикадзе

12

Как-то майским днем Виктор позвонил Жене.

– Ты ведь сейчас не загружена?

– Нет, контрольные сдала, на Масловке простой, работы нет.

– Есть небольшая работенка, только не здесь, у одного графика. Ты Костю Кетова не знаешь?

– Кетова? Нет.

– Константин Сергеевич, известный график. – Он стал что-то говорить о нем, как о старом приятеле. – Графику легко позировать, не то что живописцу – краски, масло нюхать. У него нет мастерской, в центре обитает, где живет, там и работает, карандаш, уголь, пустяки.

– Константин Сергеевич? – переспросила слегка заинтригованная Женя, – прямо, как Станиславский.

– Ну а я о чем? – подхватил Виктор. – Милейший человек. Записывай телефон и адрес, сейчас и позвони. Сегодня.

Ей ответил мягкий баритон, по нему трудно было определить возраст.

– А вы сегодня свободны? Адрес есть? Тогда приезжайте, буду ждать.

Женя надела свое уже слегка поношенное платье из тафты, а сверху салатовую ангорскую кофту, маленькие черные туфельки с пряжками. Взмахнула расческой по непокорным волосам.

– Ты куда это вырядилась? – подозрительно взглянула на нее бабушка.

– Так, к одному художнику, графику, – небрежно бросила внучка.

Женя вышла из метро «Кропоткинская» и быстро пошла вдоль бульвара. Облака над принаряженными зеленью, тающими в дневном мареве деревьями являли клочковатые образы то ли бумажной мишуры, то ли смятых листов, где потаенными чернилами проступало неочевидное, черновики и варианты. Как незаметно проталкиваются, пробираются в дни события, сокрушающие эти самые дни, а заодно и ночи, а кажется, что теплый запах льется из дверей булочной. Бульвар был пуст в это время, как морской пляж зимой, но только иллюзия, видение морского простора делает жизнь не сиюминутной, не бессмысленной.

Вот угол Сивцева Вражка, тот самый номер… семиэтажный громоздкий дом с бельведером и облупившимися львами у подъезда, русский модерн начала века. Она открыла тяжелую неподатливую дверь, и что-то кольнуло, зашевелилось предчувствием, застряло в памяти: зарешеченный медлительный лифт, выщербленная ступенька каменной лестницы – ничто со временем не исчезло, не поблекло. Она поднялась на четвертый этаж – на широченной площадке можно было танцевать, а между тем помещалось всего две квартиры, черный паучок звонка вдавился под ее пальцем. Ей открыл крупный мужчина в очках, наверное, лет сорока, выглядел он старше из-за сильной проседи, в синей ковбойке и домашних вельветовых брюках.

– Здравствуйте, вы ведь ко мне? – спросил он очевидное и, пропуская ее вперед, провел в вытянутую, не особенно светлую комнату с большим столом и чертежными лампами.

Константина Сергеевича никак нельзя было назвать красивым: широкое красноватое лицо, крупный, почти курносый нос, пухловатые губы, умные глаза в стеклах очков. Крепкая шея, выглядывающая в ворот ковбойки. Как говорится, ничего особенного, заметного с первого взгляда, но со второго… – бездна обаяния, или так показалось Жене, когда он, усадил ее напротив, еле поместившись в старинном гобеленовом кресле, и она продолжала его с волнением рассматривать.

– Константин, – чтобы нарушить неловкую паузу, представился он и протянул ей небольшую для его роста руку.

– Женя, Евгения Анатольевна, – церемонно сказала она, что-то дернуло ее назваться полным именем.

– Я думаю, можно Женя, – и он улыбнулся своей чудесной, великолепной улыбкой, осветившей все лицо. – Можно? – Он коснулся голубой сигаретной пачки. Женя удивилась, у нее никто не спрашивал разрешения, тогда это вообще было не принято, курили поголовно все. Запахло приятным ментоловым дымком. – Женя, – мягко заговорил Константин, – я вообще-то книжный график, – тут она заметила на полках «Одиссею капитана Блада», собрание сочинений Фенимора Купера, несколько томиков поэзии, – это, наверно, всё его оформление, – но сейчас мне заказали «Мифы древней Греции», тут нужна особая тонкая пластика, портрет, попозируешь мне немного?

Константин раздвинул малахитовые тюлевые шторы, усадил ее поближе к свету. Он разговаривал с ней, как со старой доброй знакомой, это несколько удивляло. Грифель быстро заскользил по картону, являя профиль кудрявой девушки с запрокинутой головой; рисунок получался вполне реалистическим, но стилизованным, на желтоватом листе Женя была похожа на молодую лисичку, сходство увеличивала виноградная кисть в чаше ладони. Видя мелькнувшую на ее губах улыбку, Константин оживился:

– Вот так сиди, так, древние греки были лукавы, двулики их боги, затеявшие долгую игру с людьми…

Женя вовсю смотрела на него, следила за скользящей по картону рукой с грифелем и явно видела, что Кетов бросал на нее не только профессиональные взгляды, чем-то она задела за живое, понравилась ему. Женя и не представляла, что во время сеансов можно обмениваться не односложными фразами, а говорить подробно и о многом. Константин держался с ней почти на равных, не ради вежливости, с интересом слушал о ее любимых художниках, книгах, о лекциях в МГУ. Наверно, не прошло академического часа, как были отложены уголь, ластик для растушевки, а сам рисунок в открытую папку.

– Ну как он тебе? – Об этом ее тоже никто не спрашивал, работа на то и работа, чего уж тут? Он не задавал вопросов, а она ему не рассказывала о Масловке, внутреннее чутье подсказывало ей, что этого не надо. – Что будем делать? – Константин внимательно, улыбаясь краешком губ, смотрел на нее.

Женя решила, что это перерыв и, видя притулившийся на втором, маленьком столике электрочайник, осмелела:

– Может, кофе попьем?

– Кофе у меня нет, чай кончился и вообще никакого угощения (как будто он должен!), поэтому я предлагаю пойти куда-нибудь поужинать, например в «Украину».

Женя растерялась. Тут только она заметила, что окно выходит не на Сивцев, а на высотное здание МИДа, значит, считай, рядом, через мост – вторая высотка.

– Я принимаю твое молчание как согласие. Тогда я переоденусь, это совсем быстро.

Константин зашел за ширму, закрывавшую часть шторы и красно-коричневый диван. Неловко Женя стояла посреди комнаты, потому что не могла сидеть, прислушивалась к легким кошачьим шорохам за ширмой. Почему она согласилась? Вопреки обыкновению придерживаться деловых отношений с художниками. А теперь между ней и Константином, с его шорохом за ширмой, возникают другие, какие-то близкие отношения. Кетов вышел, он был великолепен в сером костюме, сшитом, конечно, на заказ, в сияющей белизной рубашке и красивом галстуке в полоску.