Страница 179 из 300
У Жени почти не оставалось свободного времени, дни она проводила, работая в мастерских, всю неделю, исключая выходные, а выходные пропадала для жизни на занятиях в МГУ. Будущее, которое пока еще вырисовывалось туманно, она уже не отделяла от глубокого пласта знаний, от этого вихря, уносящего вдаль, сухого пламени, обвевавшего, согревавшего ее; она понимала, что должна ликвидировать зияющие дыры, прорехи в своем образовании, кругозоре, чтоб приблизиться к уровню Виктора, стать полноправным, полновесным искусствоведом, знатоком искусств. И в этом не было смиренного раболепия, был порыв и натиск, который определит ее будущее, участь.
Отец не выражал желания ее видеть, хранил молчание, она тоже не звонила ему.
Наступила суетная, весна, торопившаяся перейти в лето. Жене потом казалось, что она запомнила в ней все, как и в последующих двух осенях. Романтизм душных ночей, приникших друг к другу, словно сросшиеся деревья, городская усмешка бульваров – а где оно, кольцо-то? – обрывается оно, перемахнув Гоголевский, улицу Горького, а дальше что? Устьинский мост. Опять не сходится, не смыкается, как все-все в жизни. Эх, не собрать рассыпанных по полю колец, как пелось в старой цыганской песне. Но все же на ветках повисали волшебные часы, квадраты и круги. Где стрелки были птицы, и цифры были птицы, и можно заказать время, какое захочешь.
В квартире на Балчуге произошли перемены. В заколоченной комнате возле кухни появилась Клавдия, носик уточкой, липкие волосы над потным, всегда влажным лицом стянуты в пучок, застиранная, вечно одна и та же кофтина. Никто точно не знал, сколько ей лет, есть ли дети, то ли санитарка, а может, чья-то прислуга, домработница. Зато Клавдия видела и замечала все своими цепкими стекольными глазами. Борис, посаженный Надькой, отбыл срок, вернулся понурый, сошедший с лица, подхватил чемодан и был таков, даже на сына посмотреть не захотел. Уборщица-сверхурочница из комнатухи у двери получила крохотную однокомнатную в доме гостиничного типа. Радости ее не было предела: «В отдельную еду, забуду вас, чертяк», – осклабившись, хвасталась она, собирая кухонную утварь, обгоревшие кастрюльки. – «Катись, сука», – угрюмо напутствовала Надька.
Но даже десятиметровка долго не пустовала. Там объявилась, стала жить Тая из ЖЭКа. Седая, строгая Анна Вениаминовна, каллиграфически выписывавшая справки от руки, ушла на пенсию, бойкая Тая стучала на пишущей машинке, такая прокуренная, что Надежда Николаевна, со своей папиросиной, казалась Белоснежкой. «Ты что дымишь, как сопка Маньчжурии, тут дети», – пыталась ее увещевать Надька, но Тая закусывала беломорину, по-лягушачьи разводила лапки в дешевых кольцах: «Какие дети, бог ты мой, кем они тут вырастут? Одна уголовщина, каждый третий мужик сидел. Всё, Надёга, говно, а что не говно, то моча», – обычно завершала она свою тираду. Надежду Николаевну воротило от одного вида Таи, не говоря о ее наглой повадке. Ноги она ставила широко и твердо, будто вбухивала подошвы в пол. «Не думай с ней сближаться, – возмущенно выговаривала она Жене, – это же черт-те что, ужас какой-то, так вульгарно выражаться! Молодая женщина, рот ей надо зашить». Тая не обижалась: «Зато в ЖЭКе своя рука». – «Я, знаешь, за этим не гонюсь», – бабушка поджимала губы. «Она мне подзаработать дает, на машинке», – напоминала Женя, ее Тая не шокировала, скорее забавляла. «А я тебе говорю, не связывайся. Не якшайся с ней!»
А еще, в квартире наконец-то, через пять лет, установили телефон, бабушка сразу встала на очередь. Теперь Надежда Николаевна пускалась в пространные разговоры с двумя-тремя оставшимися приятельницами, похожими на засохших бабочек. Надька, бывало, грубо толкала ее, когда Надежда Николаевна стояла в коридорчике с трубкой в руке, и все это вошло в привычку, стало их бытом и почти не раздражало. Похоже, что первое слово годовалого малыша, еще не державшего ножками неуклюжее тельце, было не «мама», а «суки все они», и младенцы, и народившие их взрослые казались Жене детьми подземелья; из низких окон первого этажа был виден лишь сердитый кусок парапета, обрамляющий узкую безучастную реку, как могилу. Вот в такое житье-бытие завезла ее бабушка.