Страница 174 из 300
Как дома, Женя, разумеется, чувствовать себя не могла, ее ошеломила огромность помещения, вместившего бы несколько московских квартир, коммуналок, высота потолка, который лучше было бы назвать сводом, в углу, около замазанных белой краской окон, была еще одна дверь, видно, в жилую комнату. На подставках с высокими ножками примостилась целая семейка балерин, пока еще в глине, синюшных, будто продрогших, но приковывал взгляд двухметровый улыбающийся летчик, тонированный гипс; на груди комбинезона прикорнул птицей пропеллер, а из-под мышки торчало продолговатое крыло старого, довоенного самолета.
– Чкалов, – просто сказала Василиса, – вот готовлюсь к персональной выставке.
Женя тогда еще не ведала – тот, кто удостаивается персональной выставки, а тем более мастерской, пусть даже на двоих, занимает определенное место в художественной иерархии, такого ногтем не сковырнешь.
Василиса осторожно поставила ее на вращающийся круг, попросила поднять и сцепить руки над головой. Пока Женя не знала, какой это тяжкий и неблагодарный труд – простаивать неподвижно несколько часов с маленькими перерывами, как затекает все тело, повреждаются вены на ногах, ей никто об этом не сказал ни в первый раз, ни потом. Смущаясь, Женя скинула чулки, облачилась в свой застиранный купальник.
– А нужна ты мне в купальнике! – сморщилась Василиса, придирчиво оглядывая ее, уже покрывавшуюся пупырями. – У тебя же молодое, хорошее тело, кроме нас, тут никого нет, раздевайся, будешь позировать обнаженной. – Женя медлила. Сама, небось, передо мной не раздевается, подумалось ей. – Ну представь, что я врач, – Василиса включила рефлектор, и Женя решилась. – Теперь совсем другое дело!
– А вы же говорили, когда мы шли с выставки, что будете меня лепить в балетной пачке.
– Ишь, какая быстрая! Подожди. Сначала мне надо мышцы почувствовать, тело пролепить, а марлю-то я на тебя нацеплю.
– А настоящих балерин почему не приглашаете?
– Где им время взять? Утром репетиция, потом спектакль, вечером с ног валятся.
Не поэтому – Жене такая мысль, конечно, пришла не в первый день, а спустя время: какая балерина будет позировать за три рубля в час? Только такая неумеха, беднячка вроде меня.
– Всё, отставить разговоры, правую ногу отвести в сторону. Замереть!
Женя все же не выдержала и в короткий перерыв спросила:
– А почему вас назвали Василиса, такое редкое имя, как из сказки.
– Я родилась в Омске, в Сибири, – присев на круг, она закурила. – Моя мать народная художница Теплякова, расписывала панно по кремлевскому заказу, верно, хотела, чтобы и дочь у нее была раскрасавица. Лицом-то я больно не вышла, зато руками кое-что могу.
– Но это же тяжелый труд, мужской.
– А что легко? Дома сидеть да кашу варить? Меня всегда тянуло к скульптуре, лепить. – Василиса взяла, выбрала из набора инструментов на столе маленький костяной стек и начала им работать. Женя поразилась, как буквально на глазах массивный, толстый комок глины преображается, вырисовывается голова, потом очертания женской фигуры.
– Неужели это я? – вырвалось у нее.
– Пока еще нет, но скоро появится твое тело, ноги. Это этюд, он делается быстро, обычно за несколько часов, но… – Василиса прервалась, обошла фигурку со всех сторон, – в этюде должно быть все передано, верно схвачено для того, чтоб потом увеличить.
– А если с первого раза не удается схватить, такое бывает? – осмелела Женя, сцепленные над головой руки ныли, но она знала, что надо терпеть до перерыва, ведь Василиса тоже на ногах, не присаживается.
– Бывает все, тогда переделывать надо, движение у тебя не простое. А какие-то мелочи я буду доделывать без тебя.
– По памяти? – Женя незаметно сдвинулась с места, но Василиса как бы не заметила этого.
– На первый раз достаточно, – сказала через три академических часа по сорок пять минут, – ты стараешься.
– Что, бывают такие, что не могут справиться?
– А как же? Это как в музыке, кто-то тянет, а кто-то нет. – Женя была счастлива, она, конечно, устала стоять неподвижно, но только самую малость, ее распирала сопричастность, близость к Василисе, к ее высокому уменью.
И когда она протянула ей, уже одетой, десять рублей за труд, Женя в первую минуту удивилась и даже не поверила, да она, пожалуй, и бесплатно согласилась бы позировать ради общения с рукастой умницей Василисой.
Потекли монотонные, а для Жени наполненные большим смыслом дни. Василиса быстро закончила этюд и сейчас делала увеличенный вариант из неподатливого куска глины, насаженного на металлический каркас. Уже начал проступать Женин поворот головы, ее плечи, даже глаза, нос, губы, точного сходства не будет, относительное, предупредила Василиса, это же не портрет, композиция «Танец»… Ну и что, что не будет, ей и так хорошо, надели пачку, правда, желтоватую от времени, не раз использованную другими, но все равно мягкую, воздушную. И она почувствовала себя своей в стайке балеринок, замерших в грациозных позах.
Да, деньги оказались совсем не лишними, она получала десять рублей за день, а жены, в то время, снаряжали благоверных на работу с пятеркой на обед.
Обычно под конец сеансов в мастерской появлялся муж Василисы Виктор Сергеевич, высокий сухопарый блондин, ее ровесник. Он снимал строгий костюм и галстук, облачался в свитер, плотные штаны и шлепанцы. «Девочки, идите пить чай», – он как будто не делал разницы между Василисой и Женей. В большой жилой комнате, уставленной альбомами, книгами в красивых обложках, на круглом столе, застланном скатертью с кистями, дымился керамический чайник, украшенный китайским иероглифом, в длинных пальцах хозяина мелькали маленькие чашки. Они усаживались на широком диване возле синей сахарницы и стеклянной конфетницы. Женин взгляд скользил по книжным полкам: Николай Врубель… вот дореволюционный Гумилев, о котором Женя только слышала, с твердым знаком на конце.