Страница 173 из 300
.
Бороды формально не преследовались, но и не поощрялись. «Сегодня парень в бороде, а завтра где? – В энкавэдэ, свобода, брат, свобода…», как пелось в подпольной песне тех лет.
Жене едва хватило на дорогой билет. Милиция, видно, чего-то опасалась, стояла у кассы и дальше, около лестницы. В толпе хорошо одетых по тем временам людей Женя проследовала в тесный зал, увешанный холстами художника, слышалась иностранная речь. «Вот он», – услышала громкий шепот за спиной и увидела высокого молодого мужчину с волнистыми волосами, он стоял у окна, у портьеры, будто наблюдая за посетителями. Из разных картин, которых было многовато, Женино внимание привлекла одна, изображавшая жену художника; она была написана обнаженной, лежащей на голубом диване, легкие линии напоминали красивую рыбу, плывущую в штиль. «Под Ренуара старается», – снова услышала шушуканье. А потом Женя увидела ее саму, узнала в стройной шатенке с пучком, облаченной в ажурную кофточку и шерстяную юбку до пола, какой Женя еще ни на ком не видела, отметила, что оригинал не хуже холста. Большое скопление людей мешало рассмотреть многие картины, а толкаться было неудобно, Женя пробиралась между спинами, приподымалась на цыпочки, удивлялась: вроде бы непризнанный, а уже знаменитый, как это? Выставка произвела на нее неоднозначное впечатление, она не увидела в ней целостности, какой-то разброд.
Вышла на улицу, постояла у входа. Уже зажглись фонари, а народ все шел. «Я, наверное, чего-то не поняла, – досадливо думала Женя, но хорошо, что я побывала, когда еще я все это вживую увижу?»
Как любила Женя предвечернюю Москву, чумазого зверя, уютного кита с желтыми зубами фонарей. Казалось, неожиданное что-то ждет за углом, в потной дымке проступают его неведомые контуры, очертания. Когда Женя вернулась домой, увидела Надежду Николаевну, ничего внятного рассказать ей не смогла. «А что тут распространяться? Картина – не фильм и не книга, чтобы ее пересказывать».
Женя стала бывать на выставках в Академии художеств, на Кузнецком Мосту, но нигде не видела работ Глазунова; на ее наивный вопрос: почему их нет? – только пожимали плечами или пристально и нехорошо смотрели. Как-то женщина, продававшая открытки и каталоги ответила ей вопросом на вопрос – а кто это? Но Женя видела, что та знает. Зато хорошо были представлены такие монстры монументальной пропаганды, как ваятель Вучетич, с его партизанами, бойцами и командирами, дубоватыми, неуклюжими, «героическая пластика выдающегося скульптора Вучетича» – было написано о нем в бесплатной брошюрке, но Женя не поняла, что это такое. Или советский экспрессионист Дейнека, его остроугольная, разноцветная живопись, бесконечные спортсмены, моряки и крейсеры – ни уму ни сердцу.
Правда, выставлялись работы иного плана: нежные, мастеровитые пейзажи, небольшие фигурки, бронзовые и деревянные головы, но в основном это была густая, скучная, написанная маслом бытовуха: колхозники в тылу пишут письмо товарищу Калинину, гипсовая скульптура «Медсестра у постели раненого». Разве можно было их сравнить с Роденом и Майолем, скупо выставленными в Музее изобразительных искусств?
Однажды она остановилась у фигуры балерины, как явствовало из таблички, заслуженной артистки, солистки… и т. д., уже как бы парящей в воздухе, готовой совершить грациозный прыжок.
– Нравится?
– Да, – засмущалась Женя.
Рядом с ней стояла маленькая миловидная женщина, строгое серое платье с белым кружевом, прямой пробор в темных волосах не смогли ее обмануть: перед ней стояла не просто посетительница, как Женя, об этом говорил шелковый платок на плечах, и это зимой вместо убогого шарфа, на пучке красивая заколка ручной работы. Ясно, она была из мира искусства, но Женя никогда бы не решилась сама заговорить с взрослым человеком. Она наклонилась, чтобы прочитать мелко выбитую фамилию скульптора на медной дощечке.
– Не трудись, не ломай глаза, – услышала над собой голос, – это моя работа.
Женя с недоверчивым восхищением уставилась на женщину.
– А как ваша фамилия?
– Егорова, Василиса Егорова, простая фамилия, а имя прямо-таки из сказки…
– А как, как вы ее слепили? Это же так трудно, передать движение, она ведь хочет взлететь, как птица.
– Ну, этому учатся, приобретают с опытом, определяются с размерами, сперва делаются рисунки, этюды. А у тебя есть глаз, чутье. Сама рисуешь или лепишь?
– Что вы! – застыдилась Женя. – Вот хотела учиться на искусствоведа в МГУ, но провалилась на экзамене.
– Ничего, – улыбнулась Василиса, – это поправимо. – Она погладила Женю по плечу шершавой, крупной для ее роста ладонью.
– А вам Вутечич нравится?
Раздался веселый молодой смешок.
– Нет. Были другие учителя. Ты кофе хочешь? – Не дожидаясь ответа, она подвела Женю к шипящей, булькающей кофеварке. – Зовут-то тебя как? – спросила мимоходом.
«Почему она уделяет мне столько внимания?» – подумала Женя, отпивая горячий, ароматный, совсем не похожий на бурду кофе. Но скоро поняла почему.
– А сейчас ты чем занимаешься? – спросила Василиса. – Не работаешь?
– Нет, – Женя склонилась над чашкой.
– Как ты отнесешься, если я попрошу попозировать мне, часа три в день? Будешь получать деньги, это ведь не лишнее, правда?
Женя растерялась:
– Я не умею, никогда не пробовала.
«Почему бы нет? Оказывается, это не бесплатно».
– А что тут, особенно, уметь? Будешь стоять в определенной позе, я тебе покажу. У всех получается.
«Но она предлагает мне, значит, я ей понравилась, подхожу».
На другой день Женя с волнением и трепетом вышла из метро «Динамо» и, сжимая в ладони бумажку с адресом, проследовала мимо стадиона на петляющую улицу. Перед ней вилась серой змейкой Верхняя Масловка, форпост художников, притягательный и загадочный мир, остров искусства в затрапезной, полупролетарской Москве, склонившейся, как распаренная прачка над баком с бельем.
В громоздких каменных домах сталинской постройки с неширокими дворами, ведь тогда машины не стояли у подъезда, нечего было ставить, на первых этажах находились мастерские скульпторов (они платили за них государству гроши), а выше, ближе к свету, обитали живописцы. Женя робко позвонила в тяжелую, кое-где заляпанную дверь, ей навстречу вышла Василиса, строгая, но приветливая, в рабочем халате и теплых носках. Из-за ее спины веяло холодом.
– Снимай пальто, располагайся, чувствуй себя как дома.