Долгая жизнь камикадзе

10

Но все равно жить – хотелось. Жизнь наливалась безудержной молодой силой, преображая скучные пароходные трубы МОГЭСа, выкатывалась за ампирное здание ГУМа, за каменные клавиши аббревиатур, выплескивалась, наполняя цветом сарафаны парков, ее любимые Сокольники, Останкино с его бело-фарфоровым фасадом. Полудикий Лосиный остров, напоминающий лежащего на боку зверя. И совсем уже неблизкие поля и перелески, живущие своей грибной жизнью рощи, осеняла эта сила. Будто вся подноготная огромного города, с затонами пригородов, шустрыми электричками, преобразовывалась в один сплоченный организм, и надо стать его жилочкой, найти только

свое

место, потому что таких оазисов, мест не бывает много.

У Жени просто не хватало пороху, зияли дыры, прогалы во времени, но когда она пришла в Ленинскую библиотеку, записалась в Общий читальный зал, обомлела, насколько это ее место под солнцем, под высокими сводами разума. Как она полюбила эти галереи, вежливых, умных сотрудниц, просторный читальный зал с рядами столиков, похожих на парты, с зелеными стеклянными лампами. А был ведь еще огромный дворец, поражающий своей лестницей и колоннами, похоже, главный научный зал номер три, куда ей пока еще не дозволено было пройти дальше строгого милиционера, но куда она непременно потом придет, обязательно.

Порядок, спокойная размеренная жизнь библиотеки тоже ей нравилась. В журнальном зале были в свободном доступе «Новый мир» и набирающая размах и тираж «Юность». На столах лежали большие картонные подшивки газет с мягко хрустящими страницами, и можно взять любую, а в общем читальном зале, и особенно здесь, в газетном, не так уж редко встречались плохо одетые старички, целыми днями корпевшие над какими-то справочниками и желтыми газетными страницами, казалось, вся жизнь этих высохших кузнечиков прошла здесь и нет у ничего другого, иных интересов. Пожалуй, так оно и было, Женя как-то перебросилась с ними несколькими фразами. Получалось, эйфория книжного червя, отвлеченные знания, не воплотившиеся в деле, уходили в песок, но для Жени слишком ощутима была аура многих поколений, впитавшаяся в эти стены, преобразившая их.

В библиотечных залах было немало студенческой молодежи, юных очкариков, с младых ногтей прочитавших глаза, и некрасивых, небрежно постриженных девушек, серьезных, сосредоточенных, молодая деловитость была у них не на последнем месте. С ними-то она перекидывалась малозначительными словами. Женя иногда пила чай встоячку в буфете, ела вкусные сосиски с белым хлебом.

Она взахлеб делилась своими впечатлениями с обрадованной и даже удивленной бабушкой. Ей прибавили пенсию, иногда подкидывала Тамара, алименты тоже увеличились, но жить на это все равно было трудно, невозможно. Как же они выживали? Почти как птицы небесные, которые не сеют и не жнут.

Женя понимала, в библиотечных анналах было столько книг, чья судьба и жизнь отображена в каталожных каточках, что не хватило бы множества жизней, чтобы их прочитать. Она будет здесь

жить

и достигнет хотя бы подножия айсберга. Первым делом она, конечно, заказала «Историю искусств», изучала, штудировала ее, а потом прочитала два романа Ирвинга Стоуна: «Моряк в седле» (о ее любимом Джеке Лондоне), он имелся у отца, но Анатолий Алексеевич пожалел, не дал, и другой – о великом художнике, чья жизнь желтым подсолнухом так недолго цвела в голубом поднебесье Прованса.

Женя была потрясена, захвачена его судьбой; жуткая одинокая жизнь, парижская каморка, любящий брат Тео, собравший небогатое наследие, которое давно уже стоит десятки миллионов, – все стало ей дорого, свербило душу, как факты собственной биографии. Именно ради него, Винсента Ван Гога она поднялась по мраморным ступеням величественного пантеона искусств, музея имени Пушкина, где рыжеволосый гений, за исключением позднейших выставок, был представлен до обидного бедно. Но взглянула на небольшое полотно «Красные виноградники Арля» – и ей передалась яростная, тревожная жара юга Франции, Женя поняла, как Винсент мог отрезать себе ухо, в сущности, такая малость, когда распято сердце этим напряжением цвета, жизнью.

Оставив на время библиотеку, Женя стала приходить в полюбившиеся ей залы почти ежедневно, она старалась проникнуть в магию импрессионизма.

Потом постепенно и скучные плоские статуи египетского «предбанника» стали наполняться полумистическим смыслом… Рыцарские турниры, святые с детскими глазами, звенящее, как меч, имя Брунгильда… – поначалу оттолкнувшая схоластикой средневековая живопись пронзила гармонией, от нее, почти двухмерной, протянулась ниточка к экзотическим полотнам Гогена.

А что же ее бабушка, Надежда Николаевна, отец? Она разогревала остывшую кашу, сдабривала ее сгущенкой, как в детстве, и смущенно опускала глаза – да, была, очень давно, почти ничего не помнит. Почему же не водила внучку туда еще ребенком, не прививала ей красоту, ограничилась передвижниками в Третьяковке? Как, впрочем, многие и многие. «Нельзя же объять необъятное! – удивлялся отец, недовольный вопросом. – Будь благодарна за то, что бабушка для тебя сделала». И Женя была благодарна. «Знаешь, у Ван Гога подсолнухи парят в воздухе, как птицы с шелковыми перьями». – «Наверно, он был талантливый художник». – «Да он гений!»

Стихия живописи, скульптуры, графики настолько увлекла, захватила Женю, что она теперь пропадала на выставках и уже была способна сопоставить эпохи, различные школы и стили. Быстро проснувшийся острый взгляд, вкус, природное чутье помогали ей ориентироваться в современном искусстве, отличать зерна от плевел, талантливые работы, от тех, которые неизвестно зачем выставили. Как-то, блуждая по центру, она увидела длинный хвост, очередь, протянувшуюся от ЦДРИ на Пушечную. Она подошла, поинтересовалась, там, оказывается, открылась первая персональная выставка Ильи Глазунова. Встала и она, ей не привыкать было стоять в очередях, в театральные кассы, да мало ли куда. Это был самый конец пятидесятых годов, расцвет оттепели, послабление тормозов, но имя Ильи Глазунова ничего не говорило ей. Она, не заметив, простояла больше часа, прислушиваясь к интересным разговорам людей, как она догадалась, сведущих – у него такая необыкновенная палитра, свет… наконец выставили. «Неужели могут преследовать, – думала неискушенная Женя, – за необычные краски, сюжет?» Она видела: через служебный вход победно и сплоченно проходят мимо милиционеров молодые художники, длинноволосое племя, некоторые с бородой, предъявляя красную книжицу МОСХа

[10]

[Московское отделение Союза художников.]