Страница 166 из 300
7
Дни катились льдистыми голышами, летели суетливыми галками, с мушиной возней на кухне, копеечными распрями из-за платежей за тусклый свет, с редкими застольями кумовьев и сватов у Надьки, кончавшимися нестройным хоровым «камышом», под шум которого невозможно было учить уроки. Когда становилось тепло, из переулка, где трудилась Надька, несся невыносимый запах резинового клея, разной дряни, варева допотопной обувной фабрички.
– Зато в пятьдесят пойду на пенсию, у меня вредный цех, – говорила молодая бабеха, разливая в миски сваренный с вечера густой суп. – Чего лыбишься? – Зло поглядывала она на Женю с ее яичницей. – Мы – трудяги, у нас работа физическая, – и столько неистребимой гордости было в ее словах: вы – тухлая интеллигенция, а мы, понимай, соль земли.
Иногда Надька приносила домой коробки со списанной обувью – тоже подмога в семейном бюджете. Что Борис, муженек, плечистый бугай, – можно сказать, не видели его трезвым, – Надьку побивает, знали все, а тут спьяну он ее так разукрасил утюгом, что пришлось накладывать швы. «Посмотрите за малы́м, за Федькой», – как ни в чем не бывало попросила она Надежду Николаевну. Бориса замели мильтоны, отправили в КПЗ, а потом был суд, и ему впаяли срок. «Я его посадила, – говорила Надька, непонятно: то ли с гордостью, то ли с горестью. – Зачем он мне такой нужен? Ни на одной работе не держат, а еще руки распускает». – «Покидаешься мужиками, тогда узнаешь, как в одиночестве куковать», – бросила ей другая соседка, Валентина. К Надежде стал похаживать сантехник, всю зиму он чинил ей батарею. Вскоре после суда заявилась Борисова мать, ее свекровь, вытащила из-под пальто завернутый в тряпицу колун, стала дубасить в запертую дверь. «Сына моего засадила, стерва детдомовская! Мало он тебя утюгом учил, я тебя пришибу, слышишь? Не попадайся мне на дороге!» И снова – милиция, протокол, их с бабушкой вызвали свидетелями.
И смех, и горе. Среди этого трагифарса Женя быстро взрослела, набиралась хватки, сноровки, но все равно оставалась невспаханной целиной, тундрой неогороженной, как язвили соседки.
Тамара в своей восьмиметровке соорудила перегородку, образовался неуклюжий тамбур, куда она поставила гардероб, потому что в клетухе оставалось место только для диванчика и стола, на котором громоздилась ее отдельная посуда. И тут произошло неожиданное, сводящее на нет все потуги, перипетии с обменом, сам факт его. Тамара устроилась в детский сад на Сходне музыкальным работником с предоставлением служебной комнаты. Она преобразилась, просто цвела от радости, ее уже немолодое лицо постоянно освещала улыбка. Тамара приезжала вечером, не чаще раза в неделю, и поутру спешила к ранней электричке. Даже стала давать бабушке ежемесячно пятьдесят рублей со своей зарплаты, ведь питание у нее было казенное. «Ты что же, за столько лет не могла с дочерью разобраться, понять, что по ней, к чему тяготеет? – укоряла Женя Надежду Николаевну. – Что не надо было делать из нее лаборантку или толкать в музыкальную школу, она ведь не тянула…» – «Твоя правда, что поделаешь, оплошала».
Тамара оказалась человеком на своем месте, подменяла воспитательниц, получала премии и благодарности – и так больше шестнадцати лет. Перед днем рождения она спросила Женю: «Что тебе подарить? Швейную машинку или пишущую?» – «Конечно, пишущую!» – и минуты не колебавшись, ответила счастливая Женя, обрушив надежды матери и бабушки, что со временем она будет их обшивать, да и сама пообносилась. «Ты теперь почти уже невеста», – говорила Тамара. Ну и что? Пусть у нее не было лишней юбки или нарядной блузки, зато они с Тамарой пошли в комиссионку и притащили оттуда портативную машинку в черном скрипучем футляре. Теперь она стучала, сначала одним пальцем, на курсы не было денег, приходилось учиться самой методом тыка, и даже письмецо отцу отпечатала на желтой, как прокуренные зубы, клавиатуре.
Потом Женя, когда Надежда Николаевна была на работе в своей типографии, достала из шкафчика бабушкины записки, не все ли равно на чем учиться – выберет какие-нибудь страницы, отпечатает. Но, углубившись в чтение, не захотела этого делать. Пусть она не тонкая, недостаточно интеллигентная, как говорила бабушка, не ложились дневники ей на душу, не грели. Прошло каких-то пятьдесят лет, а как все изменилось, и люди совсем другие, и жизнь. Все устарело, выцвело, как занавески. Молодая героиня (полная высоких помыслов) Надежда никак не вязалась с бабушкой теперешней, сосредоточенной на прозе жизни. Два разных человека.
Однажды Женя забрела в читальню, приземистое здание с решетками на окнах. Забрела да и осталась там, стала проводить там воскресенья. Специфический горьковатый запах подшивок газет, пыльных каталожных ящичков, дух маленькой пустынной вечности, потому что люди, рывшиеся в этих подшивках и карточках, не оставили своих следов и запахов, а только тусклый свет духовности, овевавший эти не очень-то удобные столы, давно не ремонтированное помещение. В просторной желтоватой комнате всегда находились заведующая, молчаливая женщина в неизменно выглаженной кофточке; ее толстый сын-подросток, лениво листающий «Огонёк», и еще один пожилой тип, или казавшийся немолодым, с яйцевидной головой, в роговых очках, со старинным перстнем на прокуренном пальце, в темной блузе с виду не очень-то нормальный. Иногда он начинал быстро-быстро ходить по проходу, и никто его не одергивал. «Сиделец», – услышала как-то Женя разговор библиотекарши с уборщицей, политический – поняла Женя, эта категория людей с недавнего времени стала интересовать ее, уже сообразившую, догадавшуюся, что жизнь объемнее и сложнее, чем представляла ей бабушка. Мужчина вообще ничего не читал, а если заказывал толстый журнал, то для вида, он напряженно что-то писал крючковатым почерком в тетради в клеенчатой обложке. И однажды Женя, ее разбирало любопытство, подошла к нему и выпалила:
– А что вы все пишете?
Мужчина вздрогнул, посмотрел на нее невидящими глазами и произнес отчужденно:
– Это, собственно, мои мысли, изыскания.
– Разве вы ученый? – не отставала Женя.
Мужчина, похоже, почувствовал в Женином вопросе насмешку и захлопнул тетрадь. Вскоре он исчез, может быть, приходил в другое время, когда Женя была в школе или готовила уроки. Конечно, ненормальный – утвердилась она в своем мнении.