Страница 167 из 300
Женя сразу нацелилась на то, что сильно интересовало ее, будоражило воображение, как запретный плод, – на Достоевского, о котором слышала самое разное, попросила именно «Братьев Карамазовых». Марья Петровна, так звали библиотекаршу, с удивлением взглянула на нее и, с минуту поколебавшись, достала пухлый том, издания двадцатых годов, только спросила: «А не рано ли? Поймешь?» Ну что, вполне взрослая девочка, востроглазенькая, видно, любознательная, пусть себе читает. Женя уселась поудобнее, бережно открыла первую страницу. «Скучища, тягомотина», – слышала она о романе, но ей совсем не было скучно. Несколько затянутое, как ей показалось, повествование про старца Зосиму так живописало скромную монашескую жизнь, правда, непонятно, из-за чего весь сыр-бор разгорелся: ну провонял старец, так все покойники, – и только к середине, даже к концу романа, она пробралась к великому, потаенному смыслу о неизбежном тлении всего земного, плотского.
И лишь порой сквозь это тленье
Вдруг умиленно слышу я
В нем заключенное биенье
Совсем иного бытия…
[9]
[Владислав Ходасевич.]
—
не об этом ли поразившие ее впоследствии строки?
Плотные жирные блики городского лета скользят по асфальту, худосочная акация полощется в окнах читальни. Митя Карамазов идет, проваливаясь в снег, встретиться, поговорить с Иваном, и захолустный провинциальный город прошлого века становится необыкновенным, даже чудесным в своей непознанности, как морозный рисунок на стекле, вместилищем одинокой жгучей тайны; воздух над головой расправляется, проникает конусом керосиновой лампы к глубину комнаты, где болит кровоточащий нерв разговора… Как не пусто, наполненно разговаривают герои романа, вроде бы о жизни, но не совсем, потому что еще о чем-то другом, не вполне внятном им самим. Неясным, даже непонятным остался для Жени разговор с Великим Инквизитором, такой значимый для всего романа. Кто он? Не средневековый же инквизитор, хотя и он тоже. Искуситель, дьявол, просто черт? Глупо спрашивать бабушку, для нее ни тот ни другой не существуют, вымышленные фигуры.
– Ты хоть определилась, куда поступать будешь? – нажимала Надежда Николаевна.
– Я же говорила, на исторический.
– Так нужные книги читай: Ключевского, Карамзина. Учебники, наконец. Современная девочка, уже почти девушка и тратит время непонятно на что. А если отвлечься, отдохнуть хочется, прочитай Кнута Гамсуна. «Пан» – какая повесть… капитан Глан!
Женя прочитала, но рефлексия норвежского офицера показалась ей смешной рядом с великими страницами.
– Зачем тебе Достоевский?
– Он гений!
– Ну это еще вопрос. Пушкин, Толстой – да.
Как ей объяснить, что лучшего учебника пока не написано, он доказывает наглядно, что не бывает хороших и дурных людей; и Смердяков, и сластолюбивый папаша Карамазов, каждый из них несчастен, это прожигает сердце какой-то небывалой жалостью. Значит, не бывает плохих людей.
Это большое, сомнительное для многих открытие сыграло с Женей дурную шутку; долгое время она считала всех непонятыми, положительными, пока – один раз хрясть! Другой – ломом по голове! И никого вокруг. Очнулась на пустыре.
Дождик стучит в мутные окна, уже первые суховатые листья секут стекла. Но Женя ничего не замечает. Если можно влюбиться в книжного героя, то, конечно, в Митю Карамазова, с горькой удалью, путешествием в недра собственной души. «Невиновный, а ничего не смог доказать!» Богатая событийность романа затрагивала ее порой больше, чем его другой пласт. Митя с Грушенькой, идущие на каторгу сквозь снежное полымя, это не вызывает слезы, но печальную жажду жизни.
Анатолий Алексеевич приходил теперь к ним редко, обычно с нехитрыми гостинцами. Узнав о Женином увлечении Достоевским, он ухмыльнулся:
– Не хватает еще, чтобы ты какого-нибудь Бердяева стала читать!
– А кто это?
– Мракобес.
– Сам-то ты его читал? – Женя была заинтригована.
– Не читал и читать не буду. С меня достаточно, что Ленин назвал его мракобесом.
– Ну и катись в свой Институт марксизма-ленинизма!
– Я бы сказал, куда надо катиться тебе!
Отец побагровел, пирожки, завернутые в газету, упали на пол.
Сейчас Женя не могла вспоминать об этом без улыбки.
Часто она шла из читальни под проливным дождем, его не мог усмирить зонтик, и Женя чувствовала себя совершенно счастливой, березой, наполненной весенней влагой, щепкой из забора, садовой дорожкой, неповторимо и прекрасно вросшей в этот черт-те какой родной ей город, похожий на кошку, вылакавшую еще не все молоко, город, который еще удивит и ошарашит многих.
Как это бывает в обвально наступившей юности, она неожиданно и остро подумала о неизбежности собственной смерти. Какой она будет? Подумала без страха, как о знакомой.