Страница 164 из 300
Она хотела попрощаться с тем местом, районом, где провела два года, не самые печальные в своей жизни, постоять на углу двух переулков возле Большой Полянки, где когда-то поджидала по утрам свою любимую математичку. Говорят, уволилась из их школы и след ее потерялся. Кажется, немного прошло времени, а она не могла представить, что сейчас встала бы здесь, как сирота, кого-то ждать. Вспомнила то алмазное утро, глядя на храм «Всех скорбящих», такой же монолитный, похожий на большой орган, способный одарить светом музыки еще не одно поколение ищущих утешения, иззябшихся людей. Ей даже сон приснился, что она стоит совсем близко к алтарю – страшно-то как! – и ждет причастия. Кто сотворяет наши сны? Может, не извне приходят они к нам как предзнаменование? А мы сами создаем и храним в пенале мозга – сущности сна, маленькие предтечи грядущего, бесконечную, путаную связь событий, эти прорехи, дырки в кружеве? И тогда на белых, непочатых страницах наших снов, только там, мы поголовно все становимся писателями, творцами, нечаянным Гофманом, и некто в расшитом камзоле, при шпаге, произносит из темноты: «Я – кавалер Глюк».
– Я хочу там побывать до переезда, посмотреть.
– А что там глядеть, насмотришься. Мне некогда, мы же переезжаем в это воскресенье.
В бабушкином отказе был умысел, но Женя все поняла позже. Холодным ноябрьским утром к подъезду, с отцовой работы, подкатил грузовик, куда бойкий шофер с напарником, терпеливо ждавшим на бутылку, погрузили старинный ореховый буфет, кушетку и кровать с никелированными шариками, колченогий стол, большой теткин кофр. В кабине было тесно, и они втроем, тепло одетые, устроились в кузове. «Ну, с богом», – сказала бабушка, прощально окидывая взглядом второй, розовый фасад дома.
Ехать действительно было близко – бабушке до типографии две остановки на дребезжащем трамвае. Проехали в самый конец полупустой Пятницкой, обвешанной пролетарскими вывесками: «Блинная», «Котлетная», «Кисельная» («На седьмом киселе, будем хлебать кисель половником», – невесело подумала Женя), им навстречу остро блеснул рукав реки. Въехали в квадратный, неасфальтированный, почти деревенский двор, со старым, барачного вида двухэтажным домом, чуть не задев жестко торчащие простыни на веревке. «Куда прете, не видите?» – высунулась из фортки красноносая баба и обложила их звонким матом. «Сущее г…», – подумала Женя, спрыгивая с грузовика. Но самое ужасное открытие было впереди. Оказалось, их окна, окруженные низким палисадником, где ничего не росло, были на первом этаже.
– Зачем ты сломала мою жизнь? – застонала Женя.
– Конечно, будут ссать под окнами, – подхватила Тамара, – но что поделаешь? Объявление повесить, штрафовать? – Зато две комнаты.
– Ничего, ничего, – бабушка гладила Женю по голове, – все образуется, у нас в комнате – ставни.
– Не образуется! – «За меня решили мою судьбу». Женя готова была их убить. – Вещи обратно и едем домой!
– Ты не дури! – разозлилась бабушка. – Твой дом теперь здесь. И чтоб без фокусов! У нас же оформлены документы.
Пока шофер с напарником, кряхтя и надувая жилы, тащили в комнаты их никудышный, разваливающийся скарб, Женя стояла, прижавшись к стене в полутемном коридоре (свет экономили) и шептала посиневшими губами: «Как я вас ненавижу! И я с вами так же поступлю, вот посмотрите…»
– Ты чего стоишь как барыня, таскай сумки, – одернула ее Тамара.
«Значит, здесь и придется жить, мыть засранный коридор», – невыносимая явь случившегося оглушила Женю. В утлой кухне большущий важный таракан с хитоновой спиной, похожей на папку, перебирал лапками, полз по отсыревшей стене. В комнатах их ждали ободранные стены, жильцы, по советской бедности, обычно ничего не оставляли. Сейчас, замерев на пустыре, вслушиваясь в
заторможенное эхо
былых голосов, Женя с трудом могла представить, как она выдерживала это больше пятнадцати лет? Наверное, благодаря неисчерпаемым молодым силам, уверенности, наконец – что-то хорошее, настоящее ждет ее впереди.
Из соседней комнаты выкатилась толстая молодая бабенка.
– Выходит, вы здесь жить будете? – спросила она про итак очевидное, недружелюбно уставившись на Женю.
На кухне, в большом баке кипятились кальсоны.
– Куда вы меня привезли? – чуть ли не стонала от отчаянья Женя, путаясь у Тамары и бабушки под ногами, мешая им разбирать вещи. – Это же кошмар какой-то!
– А других вариантов не было, обмена на одну комнату, – оправдывалась Надежда Николаевна, тоже, видно, понимая, что впопыхах сваляла дурака.
– Подумаешь, принцесса, – Тамара поддержала мать, – не устраивает ее! Еще спасибо скажешь за свою комнату.
Тезка бабушки, Надя, молодая, фабричная работница, жила с пьющим мужем шофером и пятилетним сыном за стеной, в большой комнате. Другая, тоже не маленькая, была опечатана, там впоследствии появилась Клавдия, работавшая в больнице то ли санитаркой, то ли сиделкой. И еще одна жилица обитала здесь – около входной двери, Валя, уборщица из Радиокомитета. Принося после работы авоськи с порожней винной посудой, она хлопала себя по крутым бокам, блудливо улыбалась, понимай – не только бутылки перепадают, бывает, начальнички и трешку, и пятерку в карман сунут, и не оставалось сомнений почему, за что суют. Какие-то смурные личности перемахивали через заборчик, стучались в стекло: «Эй, старая, дай на опохмелку, завтра верну, слышь?» Бабушка захлопывала тяжелые деревянные ставни, с них сыпалась вековая пыль. «Хоть во двор окна выходят, – говорила она, закуривая желтую папиросу, – а с той стороны вообще страх, кусок пустыря». Да, сегодняшний темный пустырь являл все обличья приснопамятного двора: вон с перешибленного куста свисает обрывок веревки – находка самоубийцы, вот осколки разбитого неизвестно когда стекла попадаются под ноги. Все замерзло, застыло, утвердилось веками, ни дать ни взять подводное царство с управдомом-водяным. Несколько мужиков во дворе, кроме ветхих стариков, еле передвигавших ватные ноги, побывали в тюряге или на зоне (посадить мужа за побои – милое дело), а теперь через пень-колоду трудились в разных незамысловатых мастерских; розовой мечтой каждого в этом гадюшнике было работать рядом с домом, не толкаться в набитом транспорте, раз зарплаты были аховые, иметь возможность таскать с производства всякие железяки, краску, что придется. «И это в центре Москвы», – безнадежно думала Женя.