Страница 163 из 300
6
Получалось, Анатолий Алексеевич накаркал не зря. Примерно месяца чрез три Тамара вернулась, похудевшая, поверженная, с жалко опущенными плечами. Под глазом лиловело припудренное пятно, похожее на синяк. В своем балахонистом черном платье, она, расставив ноги, тяжело уселась на стул и так сидела, закрыв лицо руками, бормотала:
– Я хотела вас освободить, чтоб все было по-хорошему, ничего не получилось.
– Да я уж вижу, – бабушка отвернулась.
– Что ты видишь? – взвился хриплый голос Тамары. – Мама, сколько они жрут, я целый день от плиты не отходила, чужие – они и есть чужие, родными не станут.
– А ты чего хотела? За что боролась, на то и напоролась, – зло парировала Надежда Николаевна.
– Хоть ты, доченька, меня пойми, не осуждай. – Но Женя молчала. – Если бы он как мужчина что-то представлял из себя! Жадность на первом месте, скопидом несчастный.
– Тамара, – бабушка угрожающе пригрозила ей пальцем, – чтоб я при Жене таких излияний не слышала.
– Да она уже большая, – отмахнулась Тамара, черная, как ворона, неуклюже рассевшаяся на стуле, только не пьяная и без трескучей гармошки…
Жене вспомнилась александровская монашка.
Тамара целыми днями плакала, горевала навзрыд о своей не получившейся жизни, что все кончено, ничего у нее уже не будет. Она пыталась обнять Женю – посиди со мной, доченька, но та отстранялась и зло говорила: «Кончай истерику, мне надо уроки учить. Невозможно! Когда это кончится?»
«Возьми себя в руки», – негодовала Надежда Николаевна. Она сосредоточенно перебирала какие-то листки; в редкие просветы, когда Тамара переставала ныть, оплакивать свое житье-бытье, она о чем-то шушукалась с дочерью, совала свои листки ей под нос. И однажды, когда Тамара умылась, припудрилась и отправилась на урок к очередному недорослю, Надежда Николаевна села рядком с Женей за стол.
– Я должна с тобой поговорить. Ты хочешь, чтоб это продолжалось вечно, – она показала на кушетку, где только что сидела Тамара, – чтобы нам с тобой житья не было?
– Ясно, не хочу, – удивилась Женя, – кому ж такое нужно?
– Так вот. Я обязана подумать о тебе, позаботиться о твоей жизни, когда ты вырастешь. Ты видишь, она не в себе. Выписать ее я не могу, нет у меня такой возможности, права. Но я нашла обмен.
– Что нашла? – не поняла Женя.
– Обмен нашего жилья. Это здесь недалеко, в нашем же хорошем районе, на Озерковской набережной, на Балчуге. Правда, там нет ванной и телефона, но две смежные комнаты. Две! – И, видя недовольство на лице Жени, добавила: – Всегда приходится чем-то поступаться.
– А уборная там есть? – у Жени вырвался злобный смешок.
– Не говори глупостей!
– Ванной там не будет – я не хочу! Не поеду, – запричитала Женя.
– Ну теперь и ты, мне что, Тамариных слез мало? Ты не понимаешь, у нас будут отдельные жировки. Отдельные, слышишь? Я этого добьюсь. И после меня, большая комната, шестнадцать метров, как здесь, достанется тебе, а в проходной восьмиметровой будет жить Тамара. Всего двадцать четыре метра!
Женя действительно не понимала. Жировка какая-то… как это после нее? Бабушка была для нее бессмертной.
– Я туда не поеду! Ванной там нет.
– Ничего страшного, рядом Кадашевские бани. А сюда, в одну с ней комнату, ты никого не приведешь, никакой жизни у тебя не будет.
– Ну и что? – Жене просто хотелось ей противоречить.
– Это сейчас – ну и что? А года через три, через пять, когда тебе будет восемнадцать, двадцать, – бабушка вышла из себя. Только потом, спустя годы, Женя смекнула, что бабушка имела в виду не ее гипотетического жениха, а то, что Тамара вдруг еще раз захочет испытать судьбу и приведет в их комнату какого-нибудь типа, да еще с ребенком, пропишет его. – Я обязана о тебе позаботиться, огородить тебя от Тамары. Ты же знаешь, вся моя жизнь – сплошная забота о тебе.
– Да, это так, – Женя понимала, но почему-то бабушка с ее непрерывной заботой отталкивала ее от себя. – Но ведь начался учебный год, – пыталась отговорить ее Женя, – опять менять школу. Третья!
– Ну и что, твоя школа семилетка, и все равно придется переходить в другую, так какая разница?
Женя кочевряжилась, сопротивлялась еще с неделю, а потом сдалась. Впоследствии она всегда упрекала себя в том, что не хватило силы воли, характера отказаться наотрез, сказать, что она сбежит из дома, учинит над собой что-нибудь.
– Тебе не приходит в голову, – видя нарастающее недовольство внучки, как-то сказала Надежда Николаевна, когда они были одни, она занималась спешными сборами, – от Тамары можно всего чего угодно ждать, что с нее взять?
– Но почему? – недоуменно спросила Женя.
– Как почему? – Надежда Николаевна потушила окурок. – Ты задаешь странные вопросы. Почему люди такие, а другие вырастают совсем иными. Вот ты, например, хоть и строптивая (Женя себя такой не считала), но умненькая, – польстила она внучке, но ту ее лесть покоробила. – Ведь все было одинаковое, я вбухивала в нее те же книжки, тогда я была куда моложе, у меня было больше сил, и смотри, что в итоге вышло? – Она горестно вздохнула.
– Выходит, вы перестали понимать друг друга очень давно, – задумчиво, по-взрослому сказала Женя. – Но если так, как же она учит музыке, и дети любят ее? Значит, может.
– Да что ты! – отмахнулась бабушка. – Разве много преподавателей ходит по домам? Где найдешь? И за такие гроши…
Нет, не все было так просто. Женя ни в какую не желала расставаться со своим невероятным домом, второго такого она не видела в Москве, с башенками и старинными причудливыми эркерами, похожим на средневековый замок. «Нет, бабушка не поймет. “Ну и что?” – скажет устало-опустошенно; она, столь восприимчивая к слащавым пейзажам в ромашках, не хочет допускать что-то необыкновенное в собственную жизнь».
Женя звонила отцу, хотела узнать его мнение о переезде, об обмене, но Анатолий Алексеевич только отмахнулся; с годами он все больше отдалялся от нее, хотя могло бы быть наоборот. «Ну что я могу сказать? Не мне решать, я же не живу с вами», – напомнил он, дескать, и нечего мне лезть в ваши дела.