Страница 141 из 300
Почему мутная, невыносимая ряска тоски опутала, оплела ее зеленой паутиной, словно она погружалась в холодный пруд? Молоденькая глазастая сестра принесла ей обед, но Женя отказалась, тяжелый комок распирал горло, а боль внизу живота между тем утихла и слабость прошла.
– Мы ведь бабы – как кошки, на нас все быстро заживает, – глядя в ее порозовевшее лицо улыбнулась пышноволосая добродушная соседка.
Женя поморщилась. Она не хотела ощущать себя бабой, отделавшейся от собственного ребенка, а попросту – убившей беспомощный кровоточащий зародыш. Ведь если бы ей за это что-нибудь было, влепили как следует, она вряд ли бы согласилась, еще подумала бы, – впервые засвербило чувство ее кромешной вины. После обеда заявился Федор Михайлович, уже без шапочки, но в халате, от него вкусно пахло щами, расторопный советский служащий, и ни намека на то, чем он занимался несколько часов назад. «А у него есть наверняка свои дети, пожалуй, и внуки», – подумалось Жене.
– Ну, как мы себя чувствуем? – делано улыбнулся Федор Михайлович, осторожно прощупал ее живот. – Конечно, лучше бы до завтра полежать, как говорится, тише едешь…
– Нет, выпишите меня сегодня! – не выдержала Женя, на нее, как у блатной, не было истории болезни, под мышкой у доктора белела карта соседки.
– Если так не терпится, мы задерживать не будем.
– Ты зря, полежала бы, – услышала она с соседней койки.
Женя только рукой махнула и стала собираться. Не успел доктор уйти, как в дверь снова просунулась лупоглазая сестричка.
– За тобой отец приехал.
«Как отец? – ужаснулась Женя. От кого он мог узнать?» В коридоре ее ждал Костя. «Неужели он такой старый?» – мелькнуло в голове, а она не замечает. Он неловко мялся в абортивном отделении. Это нигде не было написано, подразумевалось. Даже на морге висит дощечка, а тут все шито-крыто.
– Девочка моя! – кинулся он к застеснявшейся Жене. – Как ты себя чувствуешь? Доктор говорит, все прошло хорошо. – «Еще бы! Вот ему бы вместе с доктором испытать такую убийственную боль». – Ты хоть минуту сомневалась, что я приду? Да мне этот день бесконечным показался, оказывается, я к тебе привык…
Она семенила рядом с ним, отягощенная своим новым нелегким знанием, и потерянно думала: как хорошо, что я уступила ему, послушалась, и никто больше между нами не стоит. Если бы она в то время понимала, что это
ее
ребенок, не столько Константина, как Божий.
– Как я тебя люблю! – Костины пальцы касаются ее развевающихся волос, обветренное лицо, карпатский загар еще не сошел, чуть расплывчатое, как будто в шафрановом нимбе. Если бы он сказал это, обнимая ее, в постели, она почувствовала бы горячий ток радости, притяжения, а здесь, на пустой палубе прогулочного катера, обдуваемая осенним ветерком, она ощутила знобящее удивление – Костя давно не признавался в любви так откровенно, даже ночью; карамельно-голубое закатное небо над Москвой-рекой тонкой оберткой обволакивало их. – Наверно, последний рейс или предпоследний, встанет на прикол. – Костя прижал к губам ее потеплевшие пальцы, покрывая поцелуями ноготки с облупившимся лаком.
Золотые шары кустов лесенкой убегали к холмистому верху Ленинских гор, где в пыльной дубраве, пронизанная остриями закатных лучей, чернела покосившаяся колокольня Андреевского монастыря, брошенного в пучину безбожных лет. Его каменное забытье нарушалось лишь гомоном вороньих стай и голосами речных гудков. Костя попивал кислое вино, принесенное снизу, из трюма. Женя никогда не плавала с Костей на таком суденышке, внезапное счастье накрыло ее с головой. Вдруг он поставил стакан и посмотрел по сторонам пустой палубы.
– Хочешь, я прочитаю тебе гениальные стихи?
– Хочу! – встрепенулась Женя.
И он читал торжественно, нараспев, почти как молитву, чтобы до Жени доходило каждое слово:
…Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по-старому,
Преображение Господне.
Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры…
Он прочел до конца, на одном дыхании, слегка понизив голос на строке: «Прощайте, годы безвременщины». Женя слушала, онемев.
– Какое великолепие слова, не слова, а бриллианты! Кто это написал? – спросила растерянно.
– Пастернак. Борис Пастернак.
– А о ком это – «в лесу холодной землемершей»?
– О смерти. О ком же? Ты не поняла? Пастернак умер в этом году, тридцатого мая, его похоронили в Переделкино. Мы с тобой обязательно съездим на могилу, до холодов еще успеем. Тебе понравилось?
– Замечательно. Слезы навернулись на глаза. – Голос, который даже по телефону вызывал в ней жгучее желание – помножился на великие стихи.
– Не замечательно, а гениально. Глубина безмерная, как в море, вся человеческая жизнь проходит перед глазами, но чтобы понять, надо ее прожить. Это стихи из его романа «Доктор Живаго». – Константин наклонился к Жене, чтобы их никто не мог услышать, хотя никого не было. – Роман у нас никогда не напечатают, потом объясню. Он ходит по рукам, перепечатанный на машинке. Я достану, и мы прочитаем.
– Как интересно! – Чувство потерянности, униженность, не оставлявшие ее все эти дни после больницы, улетучились, рассеялись. У нее есть опора, сколько еще она от него узнает!
…Женя, спотыкаясь, шла по пустырю, куда он ее выведет, разрезанная восьмерка, выпотрошенная бесконечность? И вдруг ей показалось, что мусор движется, неподвижные холмы с края свалки беззвучными волнами надвигаются на нее. Ей мерещится? Она прибавила шагу, стало страшно. А если не было никакой эволюции, в ней столько брешей, в один космический миг бухнул взрыв – пистолет с глушителем в гангстерском фильме, и все возникло сразу: динозавры и, может быть, одновременно люди, пальмы и сосны, медузы в прибрежном бульоне, и все было на своих местах, черная икона
пустыря