Долгая жизнь камикадзе

– Ну, успокоилась немного, Женчик? – бархатный глубокий баритон назвал, произнес ее имя, что редко бывало. – Все образуется, все будет хорошо, вот увидишь. – Она вздрогнула плечами: «Неужто он передумал, решил оставить ребенка?» Но дальнейшие слова Кости развеяли ее сомнения. – Какая из тебя мать? Ты сама мне вроде ребенка. – Он неловко улыбнулся. – Не спеши с этим, подожди немного. Я на взлете, впереди выставка, признание не только в узком кругу. А так, сама подумай, что меня ждет? Унылая поденщина, я не смогу делать то, что хочу, что перспективно, интересно, придется вкалывать ради денег, вся жизнь переменится, пойдет под уклон, мы не сможем жить для себя, ездить, куда захотим. Пожалей меня, барсука неуклюжего…

Темные токи возмущения поднимались в ней. «Оказывается, она должна жалеть его за то, что он настаивает отделаться от ребенка». Женя закрыла лицо руками, ничего не сказала. А под вечер, в накидке из хвостов какого-то зверя прискакала тетка Адель, она, конечно, была в курсе. Костя подошел к шкафу, стал бессмысленно, для вида, переставлять книги, но не вышел из комнаты по причине деликатности разговора, он хотел все слышать, не пропустить ни слова.

– Женечка, уверяю тебя, ничего страшного, все это делают, – начала она без обиняков, с места в карьер. – Я договорилась с прекрасным доктором, у Федора Михайловича огромный опыт, ты и почувствовать ничего не успеешь.

– Но первый аборт, тетя Ада, вы же сама врач, – начала было Женя, понимая, что все напрасно, ей не проломить двойную оборону.

– Ну и что? – перебила Адель, стараясь не юлить разбегающимися глазами, – я сделала, в свое время, и опять могла иметь детей. «Что же не имела, раз могла?» – хотела выкрикнуть Женя, но промолчала, сникла под ее напором. – Завтра с утреца, – продолжала она ласково, – поедешь к нему на Красноказарменную, в больницу, скажешь, что ты от меня. Федор Михайлович тебя посмотрит и сделает все как надо. Слышишь? Что ты скисла? Я ему уже позвонила, а чего тянуть? Я права, Костя? – бестактно спросила она. «Боятся, что я не соглашусь, торопят». – Пять минут, Женя, и дело с концом, – не унималась словоохотливая Адель.

Через щель в двери Женя слышала, как она говорила провожавшему ее Косте:

– Даже и не сомневайся, ты все правильно решил, а то бы она показала коготки.

Что она могла показать – свою зареванную душу? «Выходит, какие-то сомнения у него были? Если бы она смогла, умела убедить его, но нет у нее такой силы, такой прыти». Костя был так предупредителен с ней, кормил из рук шоколадом, не заводил неприятных разговоров, и Женя смирилась, не лезла в бутылку, все в ней как-то сникло. Заморозилось, зимний холодок бежал по спине. Тоскливо зазвенел будильник, Женя отвыкла вставать так рано, Костя спал, повернувшись к стене. В окно заглядывал щетинистый рассвет. Женя по-солдатски быстро собралась, хлебнула наскоро кофе, вышагивала к метро, оловянный солдатик.

Красноказарменная улица вытянулась шеренгой безликих зданий, взглянув на бумажку, она вошла в белый больничный дом, прошла по свежевымытому полутемному коридору. Несмотря на ранний час Федор Михайлович, в халате второй свежести, был при исполнении, тщедушный старичок, как многие гинекологи, с бабьим расплывчатым лицом.

– Ложитесь, милочка, в кресло, – узнав, кто она и от кого, сказал он, указывая на растопыренный снаряд устрашающего вида.

Женя неуклюже забралась на кресло, она впервые подвергалась гинекологическому осмотру, руки в прозрачных перчатках умело, неприятно манипулировали в ней.

– Адель Ильинична не говорила, что первая беременность, – на минуту замялся «Достоевский», – ну да ничего, срок еще небольшой, все будет хорошо.

Женя сменила кабинет с кактусом на другой, с замазанными краской окнами, на процедурную, где рослая сестра с большой лошадиной головой подбрила ее и шлепнула на топчан застиранную рубашку и такой же, цвета мышиного кала, халат.

– А там потом отрастет? – спросила Женя.

– Ты, что, совсем глупая? – рявкнула сестра. – Бери пеленку и иди в операционную.

В тесном казарменном закутке топталось несколько женщин разного возраста, совсем молодых почему-то не было.

– А вы когда-нибудь делали? – спросила Женя стриженую, с засаленными волосами.

– А то! Я что, с мужиком не жила?

– Заходите двое, – послышалась команда из-за желто-белой двери.

Во взгляде у Жени была обреченность, как у собаки, которую привезли усыплять. Она миновала кресло, где манипулировал страшными инструментами черноволосый краснолицый толстяк – словно ей будут делать что-то другое – и подошла к другому станку, там ее поджидал улыбающийся Федор Михайлович в пекарской шапочке. «Сейчас булочкой угостит», – усмехнулось что-то в ней, она словно вдруг стала на пять лет старше. Боль была невыносимо острой, но короткой, как если бы ее проткнули заостренным прутом. «Ну что орешь? Терпи, рожать еще больнее», – услышала она за своей спиной, но не вникла в смысл слов. Враскоряку она слезла с кресла, туда, где в эмалированном судке кровавилось то, что извлекли из нее, – попытку человека. Она постанывала и не знала, следует ли благодарить Федора Михайловича за проделанную работу. Ее подхватила под локоть операционная сестра, но идти до палаты Женя не могла, и доктор повелел привезти каталку. В коридоре другая пожилая рыжая сестра (как неказисты бывают рыжие пожилые люди) все тридцать метров, что везла, недовольно бурчала: «Как половой жизнью жить, так они первые, а тут целый концерт устроила, артистка». В палате она плюхнула Женю на застеленную койку и удалилась. Сквозь набежавшие слезы она не слышала увещеваний пухлой соседки: «Ничего, через часок все пройдет, хочешь, принесу пузырь со льдом?» Жене было стыдно, что ей жаль не того, кого уже не было в ней, не его крохотную неслучившуюся жизнь, а себя, растерзанную, раздрызганную, проколотую острым инструментом. То, что извлекли из ее лона, не представлялось ей потерянным ребенком, а лишь кровавым комочком, бесчувственным зародышем. Советская действительность не считала

таких

людьми, человеком мог считаться только строитель коммунизма, боевитый, непреклонный, сегодня он на целине, а завтра – в Сибири, вбитый в жизнь, как крепкий гвоздь. Соседка в пестром махровом халате склонилась над ней с резиновым пузырем.

– У вас дети есть? – сама не зная, почему спросила Женя.

– А как же? Двое.