Долгая жизнь камикадзе

… Мудрость не умиротворяет, приносит смерч познания, созвучного со смертью. Женя шла в странном забытьи, ледяные холмики – ее нерожденные дети, они не будут укоризненно ждать у Небесного порога, они не вырастут, никем не станут, в их раскромсанной ткани, еще не плоти, было нечто зоологическое. Вспомнился зоомагазинчик «Сомик» – разве тихих, смиренных рыб не потрошат зверски, еще живыми? Вместо души у них только боль, одна страшная боль. Женя с Костей так и не собрались в Переделкино, как и на Ваганьково, на могилу его матери, куда он обещал ее свозить. Всё какие-то заботы, мелкие дела. Женя по-прежнему, почти ежедневно бывала у бабушки, она уже не считала халупу на набережной своим домом; проводила там несколько часов. Лениво раскрывала «Историю античного искусства», которую прихватила с собой. Рассеянно смотрела по сторонам, как бы не замечая Надежду Николаевну, мимо нее, что обижало бабушку. Желтые гирлянды листьев свисали в окно, возвещая неумолимую осень.

Как-то поутру Костя сказал Жене:

– Я собираюсь на Сенеж, в Дом творчества. Надо поработать.

– Возьми меня с собой! – попросилась Женя. – Я не помешаю, буду тихой мышкой.

– Нет, Женя, – его лицо стало неожиданно твердым. – Я не развлекаться еду. Ты же знаешь, у меня в следующем году выставка, что, одни иллюстрации вывешу? Месяц быстро пролетит, даже меньше, двадцать четыре дня. Разок или два приедешь, меня навестишь.

– Нет! – снова взмолилась Женя. – Можно, я хоть на недельку. – Она еще не разлучалась с Костей, не представляла, как будет без него.

– Я же всё сказал. Ты, как хвост, всегда будешь за мной таскаться? Иногда надо и врозь побыть, – разозлился Константин ее непонятливости.

– Я знаю, почему ты меня не берешь, – расплакалась Женя, – ты хочешь там быть с Людой. То-то она звонила вчера, позавчера. – Работа только отговорки, – она устраивала ему скандал, и это взбесило Костю.

– Как ты смеешь таким тоном разговаривать со мной? – Женя бросилась лицом в подушку и, стиснув кулачки, тупо твердила «я знаю, я знаю». – Что ты нафантазировала себе? – внезапно смягчился Костя. – Никакой Люды там не будет. Подумаешь, звонила, дел-то.

– Хочешь, я уеду к бабушке? – рыдала Женя.

– Ладно, – Костя присел рядом с ней на тахту. – Зачем такие крайности?

– Я знаю, – Женя села рядом, скинула его руку со своего плеча, – ты с ней встречаешься, – выговорила она холодным отчужденным голосом, – бываешь у нее.

– Только по работе, – оправдывался Константин, и то больше в редакции, с паспарту или с макетом.

– Сначала в редакции. А потом дома у нее коньячок пьете. Тетке сорок лет, а мне двадцать один, – продолжала она заносчиво, – сказать кому-нибудь, не поверят.

– Ну вот что, – Костя поднялся, навис над ней, как туча, – я вообще никуда не поеду, если ты не хочешь по-хорошему, но тебе это аукнется.

– Пускай! – Женя не очень-то испугалась его угрозы, мало ли чего не скажешь в запале, Тамара вообще тарелки била об пол, но призадумалась.

Правда, теперь Костя, кажется, не уедет, будет с ней, она добилась своего. Но какая-то квелая, горькая была эта победа.

Женя давно не откровенничала с бабушкой, а тут рассказала. Надежда Николаевна грустно слушала ее.

– Зря ты полезла в бутылку, – сказала, вздохнув. – Тамара тоже закатывала твоему отцу сцены ревности, и чем это кончилось? Во-первых, ты не знаешь, возможно, он действительно хотел там работать.

– Нет, знаю, – упрямилась Женя.

– А потом… – бабушка затянулась папиросой, – женщина должна уметь прощать, закрывать на некоторые вещи глаза, иначе жизнь в ад превратится и ничего хорошего не получится. Поняла?

Женя кивнула, но больше для вида. Ее молодая задиристость и бескомпромиссность никак не принимали кургузую житейскую мудрость, они ей претили. Заглубились прогалины в тучах, похожие на маленькие проруби, по-осеннему набухли бородавчатые древесные ветки. Костя с Женей отправились в Дом художника на осеннюю выставку. В пенале зала, освещенного специально тускло, чтобы свет не поглощал, не дробил, бликуя, краски на холстах, было развешано с два десятка картин, их рассматривали специфические старушки художественных салонов: нарумяненные морщинистые щечки, похожие на печеные яблоки, строгая, но дорогая одежда, с непременным бантом на блузке, серьги в желтых мочках – неужели она когда-нибудь тоже станет такой? Как они не похожи на ее бабушку, старую корягу в трещинах. Некоторые из этих картин Женя видела в работе, в мастерских художников, когда там бывала, это масло, скользкое от пота и сердечной крови, а теперь полотна дозрели, доспели, чтоб их здесь вывесить. Костина графика, иллюстрации к «Дон Кихоту» были выставлены во втором маленьком зале, около них никто не задерживался, Женя видела, Костю это задело. Подожди, хотела она сказать, сегодня только второй день, но прикусила язык, понимая, что это глупо. Они бродили по навощенному паркету, Костя раскланивался со знакомыми, с безразличием смотревшими на Женю, как на предмет интерьера, потом спустились в задымленное, булькающее вином и голосами, кафе. Рядом с их столиком, у барной стойки Женя заметила Виктора Сергеевича, в коричневом свитере, как всегда подтянутого.

– Пусть сам подойдет, – хотел удержать ее Костя, но Женя уже бросилась к своему другу, как она могла забыть, не звонить все эти месяцы ему, кто обласкал ее в самое трудное время, помог поступить на истфак?

– Витя!

– Куда ты пропала? – Они обнялись. – Ты сейчас поймешь и простишь меня. Виктор, я вышла замуж. – Она подвела его к столику и скороговоркой повторила: – Я вышла замуж за Костю Кетова.

Морщинки на его лбу поползли вверх.

– Я ничего не знал. Что ж, поздравляю!

Лицо Константина стало непроницаемым.

– Об этом лучше говорить за бокалом вина.

– Почему?

Казалось, Женя покраснела вся, до корней волос. Костя промолчал. «Ведь ты нас как бы познакомил», – хотела она сказать Виктору, но слова застряли у нее в горле. К ним амикошонски подошел официант, принес пирожные и бутылку сухого.

– За вас! – как-то не очень уверенно произнес Виктор.

Он чувствовал себя не в своей тарелке, Женя убрала пальцы с его руки. Они обменялись с Костей несколькими беглыми фразами о выставке, не углубляя разговора. Сославшись на то, что его ждут, Виктор поднялся.

– Костя, почему ты не считаешь меня своей женой? – со страданием в голосе спросила Женя.