Страница 137 из 300
Жениному восторгу не было предела, она не будет летом торчать по привычке в городе, потому что нет денег, она едет с Костей в чужие края. В заморские страны! Он сказал, что так быстро не подберешь ей здесь летнюю одежду, он все купит в Закарпатье – там ведь не как у нас ничего нет, там почти что заграница.
Взволнованная Женя поехала к бабушке проститься. «Ты хоть пиши мне», – грустно обняла она внучку, а если бы верила в Бога, скорей всего, перекрестила ее перед дорогой. Сборы были недолгими, и на следующий день они сели на Киевском вокзале в вагон, на котором было написано «Москва – Ужгород», а рядом болтался совсем уж заоблачный, пограничный «Москва – Чоп». Как хорошо спится под мерный стук колес, они ехали в купе вдвоем, днем с удовольствием попивали чай с лимоном, который разносила проводница, Костя иногда прикладывался к фляжке с коньяком, а вечером он вел ее качающимися тамбурами в вагон-ресторан, где они пили красное вино и ели пахучее мясо с поджаренными перцами. Женя приобщалась к неведомой ей раньше жизни, и всё ей безумно нравилось – ранние фрукты на станциях, прибывающая жара, меняющиеся виды за окном с белой накрахмаленной шторкой. Костя рассказывал ей о родителях, о расстрелянном отце.
– Когда его забрали в тридцать седьмом, мне уже было пятнадцать лет, мы отлично ладили, понимали друг друга. И я, и мама тогда еще не знали, что десять лет без права переписки – это кранты, полный кирдык, и ждали, ждали. Впустую.
– А если бы меня посадили, ты бы меня ждал?
– Конечно. Может, у меня кто-нибудь и был бы, но ясно, дождался. – Эта полууверенная верность не пришлась Жене по душе, про себя она знала, что прождала бы его пять, десять лет, ни на кого не взглянув. – Меня, как сына врага народа, не взяли в армию.
– Но благодаря этому ты остался жив! – горячо и непатриотично воскликнула Женя. – Скажи, а твой брат Валя любит свою Лиду?
– А как же? Любит, наверное. Я, правда, его спросил – тебя не удручает ее бесцветность?
– А он?
– Валька пожал плечами: «У нее хорошая фигура, характер покладистый». Сама понимаешь: что ему светит в Минске? Доля провинциального художника, а он хороший живописец. Зачем упускать свой шанс?
– Значит, это брак по расчету?
– Как тебе сказать, и да и нет; любовь, я думаю, там присутствует. Целый год он ее пас, писал письма, звонил из Минска.
13
На второе утро пейзаж за окном заметно изменился. Мешковина небес раздвинулась, выхлопы индустриальной цивилизации сменились буколикой аккуратных хуторков, нарисованными коровами, пощипывающими траву корытцами ртов, глиняными фигурками стрелочников…
– Смотри, подъезжаем! – Костя высунулся в полуопущенное окно, и налетающий ветер трепал его седовато-русые волосы; Ужгород обозначился внезапно, без тягомотины пригородов, небольшой вокзал маленького города. – А билетов нам не надо, – весело сказал Костя проводнице.
Обхватив Женю, снял ее с подножки, поставил на перрон сумки, этюдник.
Счастливая уверенность, что с ним она как за каменной стеной, переполняла Женю. Из газика степенно вышел шофер, как из фильма двадцатых годов, в кепи и крагах, спросил с западенским акцентом, куда им ехать и, узнав про «Дубки», сел за руль. В этом пансионате, а выбора большого здесь, скорее всего, не было, Константин заказал телеграммой двухместный номер.
Пансионат оказался недалеко, тесный вестибюль, кресла в серых льняных чехлах, пахло застоявшейся пылью. Дежурная понимающе улыбнулась и поселила их в одном номере. В длинном, выгибающимся змеей коридоре им никто не встретился, видно, дорога и путевка были дороговаты для приезжих, привыкших на халяву от профсоюза, а местным сюда – зачем? В номере, выходящем на солнечную сторону, Костя сдвинул две кровати, они кинули вещи и отправились смотреть город. Патриархальный, он не выглядел захолустьем, на центральной улице расположилась гуцульская ярмарка, можно было подуть в свистульку, примерить панёву, приобрести яркий рушник. На лицах людей здесь не было советского пигмента, осталась позади советская Лапута, с дверями угрюмых цехов (выноси продукцию ногами вперед), химической вонью типографий, на распахнутых бумажных листах только «ура», черный пот раздевалок и карболка душевых, в которых никому не отмыться.
– Как здесь чудесно! – восторгалась Женя. Костя прижал ее к себе:
– Я рад, что тебе нравится.
На них смотрела подновленная старинная корчма на высоком кирпичном фундаменте – в ней когда-то пировал какой-нибудь загулявший шляхтич, мог отобедать румынский воевода. Солнце заливало черепицы красного петушиного цвета с замысловатыми флюгерами, похожими на бойцовские шпоры; примыкавшие к домам хозяйственные постройки, такие же чистенькие, нарядные, напоминали больших птиц с распластанными крыльями, слетевшихся на водопой, а над всем этим, врезанные в синеву неба, зеленели Карпаты, их нельзя было не увидеть, они наполняли город изумрудным светом, в них, казалось, таились неведомые лица тех, кто жил здесь в иные времена и расплескал по склонам свою немеркнущую ауру. Дух захватывало от этого простого и пышного великолепия, от дубов, грабов и буков, терпеливо ждущих, когда в их размашистых кронах золотой цепочкой блеснет особая мета, осенняя молния. Крепчайшие, широкие, маститые стволы, под которые можно вытряхнуть целый мешок ученых котов, чтоб они заводили песни, хороводились вокруг них.