Долгая жизнь камикадзе

Невеста Валентина, звали ее Лидой, в бледно-голубом платье с шелковой розой, – как она вырядится на свадьбу, которая состоится в Минске? – вытянувшаяся худощавая девушка с ничем не примечательным лицом: нос хоботком, губы, намазанные бледной помадой, – такие лица миловидны только в молодости, сидела за столом в пол-оборота к Жене и, казалось, не замечала ее, рассеянно крутила обручальное кольцо на пальце. Женя решила заговорить первой, а о чем разговаривать с незнакомой сверстницей? Спросила, читала ли она Ремарка? Лида ответила отрицательно, и в этом «нет» Жене послышалось некоторое высокомерие. «Я готовилась к выпускным экзаменам, я экономист», – пояснила гордо себя несущая Лида, но подумалось: настоящий выпуск, вспорх, вылет этой птички – брак с элегантным, перспективным художником, столбовая дорога семейной жизни, украшенная перламутрами. Выпили за здоровье жениха и невесты, шумно пожелали им счастья. Костя после шампанского удалился с Иваном Филипповичем, как со старым знакомым, в соседнюю комнату на шахматную партию. «Как легко он сходится с людьми, а меня оставил одну среди этих рыл, как же неуютно, невыносимо мне с ними, с их скучными разговорами о Кисловодске, Трускавце, у кого какое давление, чьи камни в печени лучше…»

По сути, ей в то время никто не нужен был, кроме Кости, и если бы кто-то проявил к ней интерес, он, пожалуй, не нашел бы отзыва в ее душе, и Константин чувствовал это. Женя не любила поездок к бабушке, с удовольствием наблюдала, как он работает, рисует кареты, мужчин в замысловатых шляпах, женщин в кринолинах, с осиной талией, вырисовывает каждый завиток на парике.

– Знаешь, а поехали в Ботанический сад, – неожиданно предложил он, откладывая карандаш.

Женя в первую минуту даже смутилась, неужели он хочет увидеть вотчину, обитель ее детства, скромную оранжерею и фонтанчик, вековую иву, склонившуюся над прудом, как старая волшебница. Что-то заветное, глубоко интимное было в каждой неумирающей веточке, над которой до поздней осени роилась мошкара, в сине-зеленой переливчатой глади, так нежно и правдиво притворявшейся глубиной пруда, а в бороздках, сафьяновых складках воды отражение великого дерева было уж совсем сказочным – оперение стрелы, голова царевича, длинногривый конь – геронтологическая ива боролась с возрастом, мерно всасывала воздух, с листьев сыпались искры. Сколько она там не была – десять, пятнадцать лет? Но Костя имел в виду другой сад, рядом с ВДНХ, где Женя ни разу не была, пышный, нарядный, воистину ботанический город, возросший, созданный трудами трусоватых советских ученых, руками кичливых садовников… Расстелив газеты, они валялись на траве, в укромной тени, сквозь резьбу веток пробивалось солнце, розовые и белые расцветавшие гортензии в жирной, влажной земле походили на карликовые деревья, над ними вились шмели, пахучие фиолетовые левкои на грядках, трубочками тянувшиеся к свету, словно играли на дудочках. Крупная, будто сделанная из золотой фольги бабочка, не испугавшись, села на расстегнутую Костину рубашку.

– А меня она обошла, не заметила, – с лукавой улыбкой сказала Женя.

– Это потому, что она дама, хотела познакомиться со мной, – смеялся Костя, постриженный, помолодевший, он смотрелся неплохо.

– Бабушка мне говорила, что глаза у бабочек и стрекоз могут смотреть во все стороны, как бы поворачиваться вместе с головой.

– Из-за того, что они сферические, биокуляры, – Константин сотворил большими и указательными пальцами страшные круги и приставил их к Жениному лицу.

А вообще разговаривать ни о чем не хотелось – застыть, расслабиться, бездумно и безвольно дышать, пить солнечно-голубой коктейль, ощущая себя пыльцой неважно каких цветов, резеды или дневных светляков-одуванчиков, трепетными листиками березы или мягкими иглами простершейся над ними темно-зеленой заморской секвойи. Потом Костя через пролом в решетке, как делали и другие немногочисленные посетители, провел ее в суперсоветский город-ВДНХ, они фотографировали друг друга на фоне монументальной пары Мухиной. Куда исчезли, по какой реке поплыли бумажными корабликами эти фотографии, в какой Лете состарившейся от времени, утонул Костин фотоаппарат? Если на Зевса и Афину напялить брюки, нелепое советское платье и косынку, получится ни с чем не сравнимый античный монолит, колосс, но умные древние греки обожествляли все, что угодно, только не труд, который считали проклятьем рабов. В холодной России не прижились в парках и на площадях античные статуи, обнаженные торсы их, неподходящих для строительства коммунизма, неблагонадежных, исписывались похабными надписями, пока не обращались в мусор, лом, годный только на свалку. Костя накормил Женю в кафе на солнцепеке, а потом они встали в короткую очередь за лимонадом. Но обоим неудержимо хотелось домой, под сень комнаты с лепниной, где гипсовый ангел то ли пузатый амур играет на маленькой флейте.

Они повалились в белый сугроб неубранной с утра постели и жадно приникли друг к другу. Жара за окном будоражила, заливала счастливым потом глаза. Когда Женя перелезала через него, чтобы принять душ, казалось, утомленный Костя (только казалось!) удержал, обнял ее, и Женя устроила пляску у него на животе. «Как я люблю тебя!» – шептали ее побелевшие губы, а потом… они пили сок из холодильника, у Кости был редкий по тем временам, похожий на айсберг ЗИЛ, тарахтевший в коридоре, как паровоз. «Все-таки я вытащила счастливый билет», – радостно думала Женя.

Зоя Ильинична почти не входила к ним в комнату, жила обособленно. Обычно днем, когда Женя пробавлялась колбаской у бабушки, Костя ел приготовленный домработницей обед, борщи, вкусные вареники, от которых начал полнеть, и был вполне доволен жизнью. Он не привык что-либо обсуждать с Женей, спрашивать ее мнение, все решал сам, это называлось сделать сюрприз, так и в этот июльский день полнокровного лета Костя победно сказал:

– Мы едем в Закарпатье, в Ужгород, потом во Львов.

– Надолго? – встрепенулась Женя.

– Примерно на две недели, как работа пойдет, сколько можно надрываться над чужими книжками, света не видеть? Лето! Надо писать этюды, пейзажи, когда она еще будет, мастерская? Так и собственную выставку поморгать можно. – Костя посмотрел на рыжий этюдник, томившийся, как жеребенок, в углу, на сгрудившиеся у стены холсты и картоны. – Заметано? Едем?

– Как будто могли быть какие-нибудь возражения.

– У тебя же каникулы. Я уже билеты на поезд купил.