Страница 132 из 300
«Конечно, гордиться было нечем, сермяжное убожество их двора больно ударяло», – думала Женя, а гостям еще предстояло увидеть почти деревенский коридор на первом этаже, с мрачным проемом кухни и две их комнатенки с выгородкой, похожей на плохо пришитый рукав. Седоволосая, аккуратно постриженная в кружок, Надежда Николаевна, такая худая, что, казалось, выпрыгивала из своего извечного шерстяного платья, украшенного янтарным сердечком брошки, старалась как могла. Все это смахивало на «Бесприданницу» Островского. На столе стоял еще теплый ее фирменный пирог с капустой, фаянсовая салатница с винегретом, горка хлеба и калачи в пластмассовой хлебнице. Разномастные бокалы. Женя вдруг увидела иными глазами эти чучела жизни, с которыми пообвыклась, и помидорная краска залила ее щеки и шею. А бабушка, за колченогим столом – хоть бы хны! Весь ее вид, сморщенное личико в увесистых очках словно говорило: не одни мы такие. Главное, чтобы душа не была пустой, как осенний лес. От душевной полноты она ласково, но с достоинством улыбалась, резала пирог, разливала наливку, выставляла не вязавшиеся со всем остальным тяжелые подстаканники, нарезала привезенный торт. Легкая, даже грациозная, несмотря на сутулость, скользила между двумя гостями, выговаривая как собственное извинение:
– Я ведь ее одна воспитывала, что ты странно смотришь, Женя, что тут стыдного? Бывают матери-одиночки, а я бабушка-одиночка. Мало ли что? Вышло так. – И дальше уважительно: – Вы, наверное, понимаете, Константин Сергеевич, как Женя мне дорога, вы уж не обижайте ее, постарайтесь понять…
– Что вы, Надежда Николаевна, и волосок не упадет с ее головы, – заверил Костя.
Но разговор не клеился, Жене было стыдно за бабушку. Попив чая с засахаренной смородиной, все поднялись. Равиль по-шоферски вынес нехитрый Женин скарб. На лице Надежды Николаевны застыло недоумение, что долгого разговора не получилось. Что она за торт подарила внучку не жениху и не мужу, не поймешь кому! Все три соседки – Надька с тазом в руке, подслеповатая, а на самом деле зоркая Клавдия и задрыга Тая, прибежавшая из ЖЭКа пообедать, как почетный караул, выстроились, каждая у своей двери, да так и застыли с полуоткрытыми ртами, только разбитная Тая подмигнула и сделала рукой под козырек. Когда они вернулись на Сивцев Вражек, Женины платьишки заняли всего две вешалки в шкафу, белье и того меньше, всего одну полку, а Костя сварил дымящийся кофе. Женя, положив ладонь на его широкую кисть, спросила как ни в чем не бывало:
– Как тебе моя бабушка? – Ей не терпелось узнать, какое впечатление на него произвело все увиденное.
Но Константин был немногословен, вольготно расположился в кресле и затянулся сигаретой.
– Ты для нее значишь очень многое, твоя бабушка, по ней видно, столько пережила в жизни, – он задумчиво затянулся, – как, впрочем, и все их поколение, – Костя говорил, растягивая слова, медленно, со значением.
– Да, да, – горячо подхватила Женя, она снова любила его так сильно, безмерно, что дыхание распирало грудь. – Ей было тридцать лет, когда умер дед от операции аппендицита, они были очень идейными, знаешь… рабочие кружки, увлекались революцией.
– Вот и доувлекались, полстраны в лагерях, а вторая на войне полегла.
– Но они же не знали, бабушка написала такие замечательные записки, там про их с дедом любовь… – Женя видела, что ее сбивчивые слова повисают в воздухе.
Костя потемнел лицом, но, к чести, никак не высказался – об их раздрае, никудышном жилье, ни в какие ворота не лезущей жизни. Смолчал, и Женя оценила это. Костя приучил ее подолгу спать, чего не могут себе позволить простые трудовые люди, и с подушки она наблюдала за его спящим полнокровным лицом с выпуклыми веками в светлых ресницах и мягкими распустившимися губами, потом тихо, мышкой выпрыгивала из постели, одевалась, любовалась его аккуратным, массивным затылком в завитках волос и маленькой прогалинкой между ними, она не представляла, не задумывалась, что кожаная латка на темени расширится, переползет на лоб, и от курчавых с проседью волос останутся тонкие некрасивые пряди. Женя любила смотреть, как он работает, как гроздь руки с грифелем или карандашом скользит по бумаге, и он как бы в стихии игры заглядывает сразу в несколько книг, словно режиссируя сам себя, свою пьесу, готовый на любой эксперимент. Странным было только то, что следствием этого замаха, бесстрашия, трудолюбивой устремленности были удобоваримые, спокойные, реалистичные иллюстрации, в основном к классике. Кетов пробился к таким выгодам жизни, заказам, где одна композиция перетекала, переходила в другую, не отличаясь полетом фантазии. Женя не могла тогда трезво оценить это, ее в Косте восхищало все, рождая бездумную преданность, пускающую корни вглубь, опутывающую множеством лиан.
В первые же дни их совместной жизни обнаружилась полная неприспособленность Жени к быту, к роли хозяйки. Это выглядело жалко и смешно, ее нелепые потуги, кофе из турочки с неизменно убегал на плите под змеиным взглядом толстой пролетарки, работницы с «Красного Октября» Макаровны, Макарьихи, как окрестила ее Женя; вместо того чтобы поздороваться, она что-то бормотала себе под нос. Плиту приходилось замывать огрызком полотенца, пролившаяся густая пена жгла пальцы, Женя нервничала, яйца почему-то не разбивались над разогретой сковородкой.
– Но где же яичница? – заспанный Костя в развалку вошел в кухню. – Ты что, не можешь разбить? Поперек бей! – изумился он.
Вторая блеклая немолодая соседка, прыснула злым смехом. Все воскресное утро Женя, выходя из комнаты, слышала их шу-шу-шу в кармане коридора: «Нинка-то с четвертого мне все как есть сказала – она пришла к нему и осталась. Что, не веришь? Запросто с ним улеглась, такая сука. А наш мо́лодец варежку и разинул». Ох, Арбат, гоношиться в голос здесь было не принято, весь яд, всю гниль затаивали в обтреханной муфте души, к тому же имелась причина: всегда всплывающая, никогда не тонущая зависть – ровесница Жени, дочка Макарьихи, девица с мелкими глазками и носом пистолетом, она вечно присыпала и мазала свое бугристое лицо и не удостаивалась благосклонного взгляда не только Кости, но и простых ребят. Женя надувала губы: «Костя, я вижу, они будут меня травить». – «Вот когда будут…» – отмахивался он, не желая отрываться от работы. «Костя, поговори с ними», – обиженно настаивала Женя. – «Почему я должен вмешиваться в женские склоки? – Он повернулся к ней в кресле. Впервые за эти полтора месяца она прочитала на его лице недовольство. – Если ты не умеешь постоять за себя, хорошо, я поговорю».