Долгая жизнь камикадзе

– Какая же Зоя богатая, всю жизнь библиографом проработала, давно на пенсии, я ей помогаю, конечно. Смотри, у меня для тебя сюрприз, – и вытащил из кармана синенькие бумажки. – Мы сегодня идем в театр, я достал билеты в «Современник».

Женя запрыгала от радости.

– А что будем смотреть? Какой спектакль?

– «Голого короля», конечно! Его поначалу не разрешали.

– Почему?

– По кочану. Потому что Шварц.

У театра стояла густая толпа, все спрашивали лишний билет. Женя, держа Костю под руку, победно пробиралась туда, где пестрели яркие афиши. Просуновшись через толковище скопление театралов, они прошли в уютный зрительный зал, полный тем особым тихим гомоном, который предваряет действо. Они уселись на удобные места в передних рядах партера. Заиграла веселая музыка в оркестровой яме. Все, лукаво-напряженно улыбаясь, настроились увидеть не просто смешную комедию, а штучку с подтекстом, которыми славились пьесы Шварца, ведь в них была припасена фига в кармане. И потому, когда на сцене произносились «коронки», фразочки, вроде: «Вы можете посадить меня в тюрьму за то, что рублю правду-матку, но я по-стариковски, со всей откровенностью скажу вам: “Вы гений, ваше величество”» – зал ликовал, расцветая собственным весельем.

– Смотри на сцену, где ты такое увидишь? – нестрого журил Костя, поглаживая Женину руку, а она украдкой взглядывала на него, и нельзя сказать, чтобы ему это было неприятно.

Возвращались из театра еще засветло, и легкая белая кисея над домами чем-то напоминала ленинградскую белую ночь.

– Тебе понравилось? Лихо они играли, – сказал Костя, закуривая свой неизменный ментол.

– Еще бы! – соглашалась, вторила ему Женя, хотя половину спектакля она таращилась на Константина. – А как играли хорошо, все до одного!

– Это знаменитая постановка, – соглашался Костя, – выдыхая облачко холодновато-сладкого дыма.

– Константин Сергеевич, а вы бы взяли их в свой театр?

– Непременно, – Костя засмеялся, хотел подхватить предложенную игру, но Женя на этом иссякла.

Их впускал в свои пределы обособленный мир арбатских переулков, уже не чуждых Жене, но по-прежнему укутанных загадочным флером. Она никогда не видела здесь громоздких похоронных автобусов, словно люди – не умирали, а куда-то отходили, чтобы неизменно вернуться, прижиться хотя бы в памяти. А дома их ждал свой театр: сцена большущей комнаты с нарядной люстрой, шкафы и шкафчики, предметы жизни, перемешанные с картинами, книгами, еще не обжитая Женей старинная постель, похожая на ковчег; здесь можно играть свою особую пьесу, где пролог сцеплен с финалом, но кто помышляет об эпилоге, когда под звуки фанфар только взвивается занавес? На следующее утро Женя блаженно-испуганно проснулась – где она? Как всегда неохотно стала собираться домой. Константин отставил недопитую чашку с кофе, внезапно сказал:

– Не уходи. Оставайся у меня, пусть отныне это будет и твой дом.

Женя решила, что она ослышалась: «Что он такое говорит? Ее бы вполне устроило просто приходить к нему, встречаться. Неужели… неужели сбывается самое потаенное, смелое ее желание?» Она вскинула испуганные оленьи глаза на Костю.

– Что ты, девочка моя, не плачь. – Он размашисто подошел к ней, носовым платком, пахнущим хорошим мужским одеколоном, вытер ей слезы. – Все будет хорошо. Я хочу, чтобы мы жили вместе, а ты хочешь?

Женя часто-часто закивала головой. Сердце разрывалось от переполняющих ее чувств. Никогда потом она не любила Костю так сильно, как в эту минуту. Если то, что было до сих пор, являло собой необъятную радость, то теперь она была счастлива. Наверное, еще и потому, что захлопнулась та страница ее жизни, Масловка.

– Костя, любимый мой, но ведь я сейчас ничего не зарабатываю, – робко вставила она словцо. – Как мы будем?

– Не говори глупостей, – шутливо обиделся он, – как-нибудь уж я тебя прокормлю, заканчивай спокойно учебу. – Ему хотелось сознаться, что работает волшебником. – Собери свои вещи, что тебе необходимо.

– Всего одна сумка наберется, – с готовностью сказала Женя, все еще боясь, что он раздумает.

– Зачем тебе тащить самой, у меня есть дружок с машиной, Равиль Юршов, приедем и заберем твое богатство, погляжу на твою бабушку.

«Как на собаку или кошку», – мелькнуло в голове, но эйфория захлестывала ее, как теплая морская волна.

Она распахнула дверь, вприпрыжку вбежала к Надежде Николаевне, в комнату, которая теперь будет только бабушкиной, хватит, надышалась сыростью!

– Бабуля, я переезжаю к Косте, он хочет, чтоб мы жили вместе.

Бабушка сидела за столом и занималась таким скучным делом – перебирала не то фасоль, не то гречневую крупу, Женя на радостях не разобрала. От ее бурного сообщения очки в роговой оправе полезли на лоб.

– А не порешь ли ты, как всегда, горячку, вы только месяц как познакомились?

Женя не слушала ее, она включила приемник, чтобы поймать созвучную ее настроению веселую музыку. Но бравурную советскую песню заглушила Тамара, заночевавшая в Москве, вылетевшая черной птицей из своей комнатухи.

– Содержанка! – крикнула, распаляя себя, не удосужившись закрыть дверь в коридор – чтоб соседи слышали.

– Заткнись, – незло попросила Женя.

А бабушка предъявила, можно сказать, ультиматум:

– Держи рот на замке, когда Костя с товарищем приедет, не то башку снесу, слышишь?

– Пусть не ломает мне жизнь! – воскликнула Женя, – и с показным смирением взглянула на бабушку: – Ну пусть ее не будет. Сделай так!

На следующий день бежевая «Победа» вкатила во двор с набережной, вызвав охи да ахи бесформенных теток, рассевшихся на скамейках, словно караулящих свое исподнее и постельное на жестких веревках. Хлопнув дверцей машины, вместе с Костей вышел Равиль Юршов, его институтский товарищ, московский татарин, рыжеватый, тоже в очках. «Под себя ли он подбирает очкариков?» – подумала принаряженная в пеструю блузку Женя, гордо выходя им навстречу. Равиль жеманно пожал ей руку, одни пальцы, только что не поцеловал, а Костя со смешком сказал:

– Ну, ну, окоротись.