Страница 130 из 300
Оказалось, очень даже вкусно, когда немного крепкого со льдом. Это был их третий вечер, и Женя запомнила, как переливалась, светилась подсолнухом жидкость в бокалах, сладкий запах яблок. Ее теперь не удручал угол высотки, торчащий из овального окна; замечательная комната, несмотря на скученность предметов, не казалась тесной, маленькая люстра под высоким потолком чуть заметно покачивала хрустальной лапшой. «Можно ведь жить красиво, необыкновенно, как в музее, – с тоской думала Женя. – Прочему у меня и в помине ничего такого не было?»
– О чем ты думаешь? – Она пожала плечами. – Давай чокнемся за нас!
Женя отпила пахучую настойку, закусила карминовым перцем.
– Да, это мой мир, Же-е-ня, – Костя протяжно произнес ее имя, затягиваясь ароматным ментолом. – Сюда, то есть в ту комнату, – он показал рукой на потолок, – я вернулся в пятьдесят четвертом, после Джезказгана, из лагеря.
– Как сказал? Джезказгана? Я там, недалеко, жила в детстве, в эвакуации.
– Но для меня детством там и не пахло, зэк он всегда зэк. Отца расстреляли в тридцать седьмом, но этим сукам показалось мало, добрались и до сына. – Он помрачнел, захотел переменить тему. Зажег канделябр.
– Ты хочешь мне сделать приятное, или я тебе нравлюсь? – почти кокетливо спросила Женя.
– Разве одно исключает другое? – Он приблизил к ее лицу массивный подсвечник, бережно взял за подбородок. – Какое у тебя тонкое, акварельное лицо, как рисунок Хокусая.
Что-то мелькнуло у нее в памяти.
– Это который – рыбки? Да, великий японец. Он рисовал и портреты на рисовой бумаге, макал кисточку в тушь. А ты так можешь? – наивно спросила Женя.
– Конечно, нет.
– Подучись, попробуй.
Костя усмехнулся.
– Поздно учиться. С этим рождаются, Женька, гениальность не возьмешь напрокат.
– А в чем гениальность Хокусая? – не отставала Женя, ей хотелось, чтоб ее Костя был не хуже.
– В зрении, в линии, во всем. Он породил школу учеников, но так никто не смог. Подражатели.
Наступила их вторая ночь, влажная, горячая, как пламя потрескивающих свечей, струйки стеарина превращались в узоры, узелки. Сейчас Женя не помнила, о чем они говорили в свою вторую ночь, как и во многие другие. Нежные, любовные слова улетучиваются, как пары эфира, оставляя томительный солоноватый привкус, человечество не изобретательно по части постельных слов, а наш язык не особенно к ним приспособлен, глуповат по этой части. К бабушке Женя приходила в растрепанных чувствах, которые ее переполняли, и она не могла молчать.
– Знаешь, – говорила, захлебываясь от восхищения, стараясь не глядеть в ее строгие, грустные глаза, – Костя пьет водку со льдом, так вкусно!
– Он и тебя к водке приучает?
– Ну что ты, бабуля, совсем немного, да это и не водка, а настойка, «Юбилейная» называется.
– Ну-ну, все начинают понемногу.
Они встречались с Костей почти ежедневно, устраивали маленькие пирушки, шатались по Арбату. Завернув на Большую Молчановку, к зеленоватому зданию «Грауэрмана», Костя весело сказал: «Вот здесь я родился, появился на свет божий, как и многие, многие мои знакомые». Он сводил ее в Дом кино, где они с интересом посмотрели «Последний дюйм», тогда этот фильм произвел впечатление на фоне киношной серости. Женя познакомилась с его двоюродным братом Валентином, который был моложе Кости на девять лет. Оказывается, он приехал в Москву жениться, и что-то кольнуло у Жени под сердцем.
Еще через неделю Константин позвонил и сказал как бы невзначай: «Сегодня приходи ко мне пораньше, подымайся на пятый и звони в одиннадцатую квартиру, я переехал. К себе в комнату». С замирающей душой Женя поднялась в лифте и позвонила в предчувствии какого-то нового волшебства, ведь иначе не могло быть. Довольный Костя, широко улыбаясь, провел ее по перешейку коридора, он принарядился, даже галстук был завязан поверх рубашки. Женя заметила, что квартира не безлюдна, как та, внизу. Невзрачная тетка прошмыгнула тенью на кухню. Они, вездесущие, всюду. Женя вошла в огромную светлую комнату с лепным потолком; на дубовом натертом паркете стоял немецкий шкаф «Хельга», в нише виднелась старинная уютная колымага – кровать с резной спинкой, с хрустящими крахмальными простынями из прачечной, а прямо перед Женей стояло пианино.
– Мама была аккомпаниатором в Москонцерте, – пояснил Костя, поймав ее взгляд, и вздохнул: – Уже год как ее нет.
Над пианино, с тем самым неуклюжим канделябром, висел портрет красивой женщины с прямым пробором в темных волосах. Из перевезенного добра Женя заметила ломберный столик в эркере, кожаное кресло и, конечно, Костины работы – акварели, эстампы, еще не развешанные, выстроившиеся вдоль стены.
– Нравится? – победно спросил Костя. – Не то что в той норе.
– Но и там было неплохо, – мечтательно проговорила Женя.
– На чей вкус как. Пойдем знакомиться с моей тетушкой.
Он приобнял Женю за талию, они вышли в коридор, и он без стука открыл дверь наискосок, видно, там их ждали. Среди множества книжных полок, как продолжение их, неотъемлемая часть, в кресле красного дерева сидела очень худая старуха, несмотря на погожий день, в шерстяном платье; ее черные с проседью волосы, как и у младшей сестры на портрете, были разделены на прямой пробор. Она легко поднялась с кресла, поздоровалась трескучим голосом, протянула Жене сухую руку в серебряных перстнях.
– Зоя Ильинична, – проговорила не то чтобы неприветливо, но без тени улыбки.
А Костя улыбался во весь рот.
– Вот Женя, прошу любить и жаловать.
Легкий холодок пробежал у нее по спине, она почувствовала, что с любовью будет туговато. И тут же перед глазами всплыли лица ее незабвенных тетушек – Веры и Оли. Теперь ей часто казалось, протянули бы они еще, не покинули этот мир, ее жизнь могла бы сложиться по-другому.
– Какая вы молоденькая, – произнесла Зоя Ильинична, пристально рассматривая ее, словно нанимала горничную.
– Ничего, постареет, – неудачно пошутил Костя.
– Вы живете с родителями?
– Да… с бабушкой, – выдавила Женя.
Обменялись несколькими незначащими фразами, разговор не клеился.
– Не бери в голову, – сказал Константин, когда они вышли в коридор. – Мы живем отдельным коштом, после смерти мамы у Зои домработница.
– Это ж дорого стоит, – удивилась Женя, – ведь домработниц имеют только богатые люди.