Долгая жизнь камикадзе

Да ей все равно, кем считает ее Костя, когда она каждую минуту думает только о нем и смотрит на часы, чтобы полседьмого выйти из дома, не приходить же ей первой! Жаль только принарядиться не во что, придется надеть черное с разводами платье, в котором он видел ее вчера, а кофту она не возьмет, уже совсем тепло. Открыв дверцу шкафа, она долго укладывала волосы перед зеркалом; чтобы выглядеть старше, подкрасила губы помадой – под выразительным взглядом бабушки.

– Я, может быть, не приду ночевать, – бросила невзначай, подхватив сумочку. И столько в ней было горячей решимости, что целый караул, кордон не удержал ее, она все равно прорвалась бы, расколошматила ставни или сделала что-нибудь с собой.

И Надежда Николаевна почувствовала это, лишь попросила:

– Ты хоть телефон его мне оставь.

– Зачем тебе?

Она пулей вылетела из комнаты в коридор. Хлопнула дверью, черный шелковый кот перебежал ей дорогу, но Женя не придала значения, она вся была решимость, как будто на плече – не сумочка, а стропы парашюта, а под ногами серо-голубая бездна. Константин ждал ее на углу около «Праги», он одет был проще, чем вчера, в темном пиджаке, она увидела его издали, на перекрестке, и чуть не попала под машину.

– Ты почему не смотришь по сторонам, – ласково пожурил он, – я уже хотел кинуться тебе навстречу.

Они сидели за столиком в «Праге», им принесли фирменные бутерброды с салями и ломтиком огурца, потом мясо в горшочках. Пили коктейль из ликера и сухого вина, ели мороженое. «Что же, он каждый раз будет приглашать меня поужинать?» – недоуменно-счастливо думала Женя.

– Костя, а как вы делаете иллюстрации к книгам? – имя уже легко слетало у нее с языка, она решила спросить что-нибудь умное, чтобы прервать поедание деликатесов.

– Тут нет общего правила, каждый раз это отдельный случай; когда мы читаем классику, мы видим любимых героев, Тома Сойера, например, капитана Немо, представляем их, а дальше дело техники, культуры, навыка, – охотно рассказывал Костя. – Мне полюбилась античность, времена фараонов, сфинксов; как древний бог Птах парю себе над пустыней, вижу все из поднебесья…

– Птах?

– Да, не только почитаемый, это был веселый, даже проказливый бог, – Константин мягко сжал ее руку, и Жене показалось, что он любит не какого-то пыльного, пусть и веселого бога, а ее.

Трапеза закончилась. Кетов расплатился, оставив на столе чаевые и ментоловый окурок в пепельнице, и они вышли на улицу. Женя знала, куда они идут, предчувствие волновало ее. Она скользила рядом с Костей по тротуару, словно под проводом высокого напряжения, мимо великолепных арбатских домов, как мимо выставленных на обозрение породистых животных с гладкой, ухоженной шерстью. Со стороны – они шли обычным шагом, держась за руки, а на самом деле неслись по Староконюшенному на Сивцев Вражек, к высокому дому с облупившимися львами и тяжелой дверью подъезда.

В клетке лифта, не размыкая объятий, плавно остановились на этаже. Повернулся ключ в Костиной двери. В густом сумраке, готовые к переезду, свернутые холсты, рамы, угловатые ночные предметы. Включив на столике старинную лампу с амурами, Костя спросил:

– Ты этого хочешь?

– Хочу, – бесстрашно выдохнула Женя.

Он нежно, медленно раздел ее, разделся сам, и она упала в теплый прибой на узкий диван за ширмой, его руки ласкали ее твердую грудь, маленькие гвоздики сосков; удваиваясь бликами на стене, губы не выпускали ее губы, глаза, шею; водопад его тела, перекрывая дыхание, уносил в стремнину, откуда нет возврата в мерзлоту реальной жизни, бьющейся о камни консервной банкой. Поэтому боль растворилась в океане счастья, чтоб никогда ей не забылась эта ночь, прожигая безутешность. Казалось, его скорее удивило, чем обрадовало, то, что у нее не было до него мужчин.

– Ты же позировала художникам, как могло это случиться? – сказал он, откидываясь на подушку, закуривая.

– Я ждала тебя. – Женя еле разлепила губы, возвращаясь в мглистую действительность.

– Ах ты, Брунгильда ненаглядная моя, Орлеанская дева! – Он снова прижал ее к груди, слабо покрытой волосами. – Открой шкаф, возьми там кое-что и сходи в ванную.

Но и эта, обнаруженная на полке спринцовка, явно принадлежащая другой женщине, такая мелочь, не смогла опустить ее на землю. То небывалое, что вошло, ворвалось в ее жизнь, было несопоставимо ни с чем, любовь – земное чувство, а Костя был для нее небожителем, Монбланом, Эверестом, которые – не отсюда, им лишь дозволено находиться на Земле на время, а потом все расплавится, превратится в хаос – не раз думала Женя. И пусть это будет их хаос, – она обняла Костю с некоторым тайным знанием о нем, которое решила оставить при себе. Их короткий сон был похож на забытье, Женя проснулась оттого, что его вытянутая рука, она лежала на ней лицом, шевельнулась и несильно обхватила ее голое плечо. Этого было достаточно, Женя стала целовать его пальцы, у своей щеки; половинка окна была открыта, заколыхались легкие занавески, в свете занимающегося дня стал виден угол мидовской высотки, накренившийся, как парус. Чужие ночные предметы – пыльный канделябр, фигурка Будды уже не пугали, стали узнаваемыми, обжитыми. Костя тоже открыл глаза, окаймленные светлыми ресницами, без очков они казались беспомощными, и если внутри неистовой любви может обитать еще одна, маленькая, Женя почувствовала неимоверный прилив нежности к этим близоруким, часто мигающим глазам. Константин все видел и понимал.

– Девочка моя дорогая, как же мне хорошо с тобой…

Белоснежье этого крупного тела подчинило, растворило ее плоть, обезличило душу, но с каждой минутой ей было все сладостней его чувствовать, нестись на легкой папирусной лодке в неведомую даль. Когда утро созрело и солнце залило комнату молочно-белым светом, Константин спросил:

– Что, будем вставать?

Было видно, что обоим этого не хотелось. Он облачился в свое домашнее, а Жене кинул махровый халат, в котором она утонула. Костя включил электрический чайник, принес масло и сыр из холодильника, он находился в коридоре, оттуда раздался телефонный звонок, Костя с кем-то недолго разговаривал.

– Звонила твоя бабушка, – он надел очки в светлой оправе.

Женя вздрогнула: «Значит, рыскала, как всегда, искала бумажку с номером».

– Она беспокоится.

Костя закурил. «Не намекает ли он, что мне пора уходить?» Просто невозможно было возвращаться в обычную жизнь с красными цветками поцелуев на шее, с волосами, взбитыми его пальцами.

– Я пойду, – сказала она нерешительно и отодвинула чашку.