Долгая жизнь камикадзе

Женя не хотела выглядеть почемучкой, но спросила:

– Константин Сергеевич, как вы относитесь к высоткам? – Они подошли к зданию «Украины», похожему на бисквитный торт.

– Отрицательно отношусь, Женечка, Москве они ничего не дали, вбухана на них масса денег, вот и торчат стоеросовые, кичливые, среди всеобщей бедности. Ну, вперед, – и они вошли в прохладный помпезный вестибюль.

В полупустынном ресторане тихо играла музыка, сев за круглый столик с крахмальной скатертью, Кетов протянул ей скользящее в руках толстенное меню.

– Что мы закажем?

– На ваше усмотрение, Константин Сергеевич, – замахала руками Женя.

Остановились на жареном судаке «Орли» и салатах. Рыба оказалась очень вкусной, Женя поливала ее из маленького соусника майонезом, где зеленели крохотные пупырышки маринованных огурцов. Женя медленными глотками пила из бокала белое вино, а Константин подливал себе из графинчика водку. Она поедала его глазами и понимала, что он это замечает. Как вежлив и предупредителен был он, словно хотел исключить, сломать возрастные и всякие иные преграды между ними. Так не относятся к случайным знакомым, с волнением понимала Женя. Зал постепенно наполнялся приезжими, решившими просадить здесь свои командировочные, куркулями, богатыми пижонами, одетыми с иголочки; оркестр заиграл томное танго. Кетов поднялся со стула, церемонно пригласил ее, и они, покачиваясь, поплыли по залу. Танцевал он неважно, хоть и ритмично, вел ее тяжеловато, но что было до этого Жене! Она прижалась к серому пиджаку, стараясь расслышать за дробью ударника и призывными взрывами трубы, то ли саксофона, она не разобралась, его слова или угадать их по движению губ. Потом они вернулись за столик. Не болтливый, чуждый развязности Константин, кажется, не сказал ничего лишнего, но вечер – случился! Получился таким наполненным. Они станцевали еще один танец, тоже медленный, вино ударило Жене в голову, раскрасневшийся Константин допил свою водку.

Совсем стемнело, когда они вышли на улицу, теплый майский вечер обволакивал; россыпь звезд над их головами впечатляла маленьким фейерверком, и жизнь казалась донельзя прекрасной, какой еще никогда не бывала. Большой Медведицей, от которой разбегаются светящиеся медвежата. Словно если бы сейчас на пустыре, в этом саркофаге разбитых надежд, появились диковинные светоносные пальмы, с огромными, в человеческий рост птицами, непонятно как на них умещающимися. Женя не заметила, как они дошли до «Праги», до угла Арбата, тогда еще не называвшегося Старым, с троллейбусом номер два, который, прежде чем на него горделиво выплыть, обтекал островок суши с некрасивой булочной, украшенной тусклой вывеской.

– Называй меня просто Костя, – сказал он, легко касаясь ее плеч.

– Мне неудобно, Константин Сергеевич.

– А ты попробуй. – (Про себя-то она уже несколько часов его так называла.) – Я бы позвал, мы могли бы пойти ко мне, но у меня ночует мой двоюродный брат из Минска, он живописец, завтра уезжает.

«А почему я должна к нему идти на ночь глядя?» – шевельнулась, но улетучилась мысль.

– Давай встретимся завтра в семь часов на этом месте, а? – Женя кивнула как-то неуверенно. – Я буду ждать. – Он нежно поцеловал ее в щеку, как бы невзначай сплетенные руки расплелись. Оба медлили, словно хотели сказать друг другу еще что-то, прежде чем расстаться. – Так до завтра.

Константин зашел за угол, дважды обернувшись и помахав рукой, а Женя смотрела на него с другой стороны тротуара. Если существует левитация, то она почти парила над асфальтом, с трудом узнавая знакомые очертания – цветочный киоск, приближающийся вход в метро, старая станция «Арбатская» в форме ротонды. Вселенная ее души безмерно расширилась, и если верна Теория Большого взрыва, из горошины превратилась в нечто огромное, зыбкое. «Неужели наступит завтра?» – колотилось у нее в груди.

Вьющейся ночной бабочкой она пролетела к себе на Балчуг. Пролетарский дом, который она теперь видеть не могла, пропадал в темноте, засыпал рано, только где-то на верхнем этаже, под лампочкой, свисающей на шнуре, кто-то ругался, собачился, падали стулья. Бабушка, наглотавшись снотворных таблеток, ими обеспечивала ее Тамара, еле разлепила веки, хотела поднять с застиранной наволочки желтое лицо. «Как у тебя дела, Женечка?» – «Все хорошо, спи». Она потушила свет, зарылась в кушетку. Сна не было ни в одном глазу, хмель от цинандали рассеялся, но голова кружилась, как при качке, она вся была полна Костей, его губы совсем близко, мягкие слова, как Шива он махал из глубины ночи множеством рук, и Женя призналась себе, что тот, желанный герой еще подростковых снов, так похож на него повадкой, ростом, лицом, голосом, всем, всем. Загадкой. «Пусть это будет единожды, но только с ним, с ним», – думала она, засыпая под утро.

Видя, что она почти не прикоснулась к завтраку, захлебнулась глотком кофе, бабушка накинулась на нее с расспросами – в чем дело? что с ней происходит? Что она могла сказать? Познакомилась с необыкновенным человеком, его зовут Константин Сергеевич, да, как Станиславского, он художник-график, живет на Арбате, в Сивцевом Вражке, Женя старалась говорить монотонно, скупо, не глядя в лицо Надежде Николаевне, хотя слова рвались из нее, переполняли.

– Сколько ему лет?

– Наверно, сорок.

– Многовато, – проговорила бабушка и задымила. – Но ты, я вижу, так сильно увлечена им, не отпирайся: почему? Ведь вы едва знакомы. Сходили куда-то там поужинать, этого недостаточно, чтобы составить представление о человеке, ты не согласна?

– Нет! – горячо воскликнула Женя. – Он такой умный, обаятельный, воспитанный, так много знает… – Господи, какие казенные получаются слова, совсем чужие, зачем она их говорит?

– Но тебе это все, может быть, кажется, – Надежда Николаевна хотела погладить ее по плечу, но Женя отстранилась.

– Ничего не кажется! – выкрикнула. – Со мной никогда такого не было. – Она почувствовала, что бабушка только и ждала этого взрыва, надеясь, что она разоткровенничается. Вот фиг ей, зло подумала Женя.

– Скажу тебе только одно, – вздохнула Надежда Николаевна, – не теряй голову, пусть твой Константин не считает тебя дурочкой. Взвесь все разумом.

– Может, весы мне купишь, с такими маленькими гирьками? – запальчиво спросила Женя.