Долгая жизнь камикадзе

Вот угол Сивцева Вражка, тот самый номер… семиэтажный громоздкий дом с бельведером и облупившимися львами у подъезда, русский модерн начала века. Она открыла тяжелую неподатливую дверь, и что-то кольнуло, зашевелилось предчувствием, застряло в памяти: зарешеченный медлительный лифт, выщербленная ступенька каменной лестницы – ничто со временем не исчезло, не поблекло. Она поднялась на четвертый этаж – на широченной площадке можно было танцевать, а между тем помещалось всего две квартиры, черный паучок звонка вдавился под ее пальцем. Ей открыл крупный мужчина в очках, наверное, лет сорока, выглядел он старше из-за сильной проседи, в синей ковбойке и домашних вельветовых брюках.

– Здравствуйте, вы ведь ко мне? – спросил он очевидное и, пропуская ее вперед, провел в вытянутую, не особенно светлую комнату с большим столом и чертежными лампами.

Константина Сергеевича никак нельзя было назвать красивым: широкое красноватое лицо, крупный, почти курносый нос, пухловатые губы, умные глаза в стеклах очков. Крепкая шея, выглядывающая в ворот ковбойки. Как говорится, ничего особенного, заметного с первого взгляда, но со второго… – бездна обаяния, или так показалось Жене, когда он, усадил ее напротив, еле поместившись в старинном гобеленовом кресле, и она продолжала его с волнением рассматривать.

– Константин, – чтобы нарушить неловкую паузу, представился он и протянул ей небольшую для его роста руку.

– Женя, Евгения Анатольевна, – церемонно сказала она, что-то дернуло ее назваться полным именем.

– Я думаю, можно Женя, – и он улыбнулся своей чудесной, великолепной улыбкой, осветившей все лицо. – Можно? – Он коснулся голубой сигаретной пачки. Женя удивилась, у нее никто не спрашивал разрешения, тогда это вообще было не принято, курили поголовно все. Запахло приятным ментоловым дымком. – Женя, – мягко заговорил Константин, – я вообще-то книжный график, – тут она заметила на полках «Одиссею капитана Блада», собрание сочинений Фенимора Купера, несколько томиков поэзии, – это, наверно, всё его оформление, – но сейчас мне заказали «Мифы древней Греции», тут нужна особая тонкая пластика, портрет, попозируешь мне немного?

Константин раздвинул малахитовые тюлевые шторы, усадил ее поближе к свету. Он разговаривал с ней, как со старой доброй знакомой, это несколько удивляло. Грифель быстро заскользил по картону, являя профиль кудрявой девушки с запрокинутой головой; рисунок получался вполне реалистическим, но стилизованным, на желтоватом листе Женя была похожа на молодую лисичку, сходство увеличивала виноградная кисть в чаше ладони. Видя мелькнувшую на ее губах улыбку, Константин оживился:

– Вот так сиди, так, древние греки были лукавы, двулики их боги, затеявшие долгую игру с людьми…

Женя вовсю смотрела на него, следила за скользящей по картону рукой с грифелем и явно видела, что Кетов бросал на нее не только профессиональные взгляды, чем-то она задела за живое, понравилась ему. Женя и не представляла, что во время сеансов можно обмениваться не односложными фразами, а говорить подробно и о многом. Константин держался с ней почти на равных, не ради вежливости, с интересом слушал о ее любимых художниках, книгах, о лекциях в МГУ. Наверно, не прошло академического часа, как были отложены уголь, ластик для растушевки, а сам рисунок в открытую папку.

– Ну как он тебе? – Об этом ее тоже никто не спрашивал, работа на то и работа, чего уж тут? Он не задавал вопросов, а она ему не рассказывала о Масловке, внутреннее чутье подсказывало ей, что этого не надо. – Что будем делать? – Константин внимательно, улыбаясь краешком губ, смотрел на нее.

Женя решила, что это перерыв и, видя притулившийся на втором, маленьком столике электрочайник, осмелела:

– Может, кофе попьем?

– Кофе у меня нет, чай кончился и вообще никакого угощения (как будто он должен!), поэтому я предлагаю пойти куда-нибудь поужинать, например в «Украину».

Женя растерялась. Тут только она заметила, что окно выходит не на Сивцев, а на высотное здание МИДа, значит, считай, рядом, через мост – вторая высотка.

– Я принимаю твое молчание как согласие. Тогда я переоденусь, это совсем быстро.

Константин зашел за ширму, закрывавшую часть шторы и красно-коричневый диван. Неловко Женя стояла посреди комнаты, потому что не могла сидеть, прислушивалась к легким кошачьим шорохам за ширмой. Почему она согласилась? Вопреки обыкновению придерживаться деловых отношений с художниками. А теперь между ней и Константином, с его шорохом за ширмой, возникают другие, какие-то близкие отношения. Кетов вышел, он был великолепен в сером костюме, сшитом, конечно, на заказ, в сияющей белизной рубашке и красивом галстуке в полоску.

– Эта моя обитель временная, – сказал он, словно извиняясь, и показал головой на потолок, – наверху идет ремонт, там у меня большая комната, есть станок для офортов, всё, всё. А здесь жила моя тетушка, она обменялась и будет на пятом этаже, рядом со мной.

«Странно, так говорят, когда хотят потом пригласить, или ей показалось?» Константин вытащил из ящичка стола, переложил в карман увесистый бумажник.

– Пойдем?

Переглядываясь, они спустились в зарешеченном лифте, как в диковинной клетке, вышли на разогретую майским солнцем улицу; старые арбатские липы, казалось, махали им подрезанными ветками. Они шли по Бородинскому мосту, Кетов слегка поддерживал Женю за локоть, ее макушка самую малость подымалась над его плечом. Он говорил о конструктивизме, об архитектуре начала века, в чем Женя была профаном («а еще хочу стать искусствоведом!» – со стыдом думала она). Великий Ле Корбюзье, оказывается, хотел покончить с этими кругами на воде, Садовым и Бульварным кольцами, как с безвкусицей, анахронизмом, проложить проспекты и магистрали, да только накось выкуси, пришлось бы рушить всё, не одну историю, целый пласт сознания.

– Облом получился, – сказал Константин, не то с сожалением, не то с радостью.

– А это хорошо или плохо? – нерешительно спросила Женя.

– Трудно сказать, – он пожал широкими плечами, – ты бы росла совсем в другом городе, без русского колорита, но, в любом случае, то, что предлагал Корбюзье или наш Татлин, авангардные дворцы, уж получше теперешних хрущоб. Зато дешево и сердито.

– Как много вы знаете, одну и ту же вещь вы видите, оцениваете с разных сторон, – не переставала восхищаться Женя.

– Да брось ты, – усмехнулся Кетов, – просто, я окончил Архитектурный, а вот стал графиком, так жизнь сложилась.