Страница 125 из 300
У Жени почти не оставалось свободного времени, дни она проводила, работая в мастерских, всю неделю, исключая выходные, а выходные пропадала для жизни на занятиях в МГУ. Будущее, которое пока еще вырисовывалось туманно, она уже не отделяла от глубокого пласта знаний, от этого вихря, уносящего вдаль, сухого пламени, обвевавшего, согревавшего ее; она понимала, что должна ликвидировать зияющие дыры, прорехи в своем образовании, кругозоре, чтоб приблизиться к уровню Виктора, стать полноправным, полновесным искусствоведом, знатоком искусств. И в этом не было смиренного раболепия, был порыв и натиск, который определит ее будущее, участь.
Отец не выражал желания ее видеть, хранил молчание, она тоже не звонила ему.
Наступила суетная, весна, торопившаяся перейти в лето. Жене потом казалось, что она запомнила в ней все, как и в последующих двух осенях. Романтизм душных ночей, приникших друг к другу, словно сросшиеся деревья, городская усмешка бульваров – а где оно, кольцо-то? – обрывается оно, перемахнув Гоголевский, улицу Горького, а дальше что? Устьинский мост. Опять не сходится, не смыкается, как все-все в жизни. Эх, не собрать рассыпанных по полю колец, как пелось в старой цыганской песне. Но все же на ветках повисали волшебные часы, квадраты и круги. Где стрелки были птицы, и цифры были птицы, и можно заказать время, какое захочешь.
В квартире на Балчуге произошли перемены. В заколоченной комнате возле кухни появилась Клавдия, носик уточкой, липкие волосы над потным, всегда влажным лицом стянуты в пучок, застиранная, вечно одна и та же кофтина. Никто точно не знал, сколько ей лет, есть ли дети, то ли санитарка, а может, чья-то прислуга, домработница. Зато Клавдия видела и замечала все своими цепкими стекольными глазами. Борис, посаженный Надькой, отбыл срок, вернулся понурый, сошедший с лица, подхватил чемодан и был таков, даже на сына посмотреть не захотел. Уборщица-сверхурочница из комнатухи у двери получила крохотную однокомнатную в доме гостиничного типа. Радости ее не было предела: «В отдельную еду, забуду вас, чертяк», – осклабившись, хвасталась она, собирая кухонную утварь, обгоревшие кастрюльки. – «Катись, сука», – угрюмо напутствовала Надька.
Но даже десятиметровка долго не пустовала. Там объявилась, стала жить Тая из ЖЭКа. Седая, строгая Анна Вениаминовна, каллиграфически выписывавшая справки от руки, ушла на пенсию, бойкая Тая стучала на пишущей машинке, такая прокуренная, что Надежда Николаевна, со своей папиросиной, казалась Белоснежкой. «Ты что дымишь, как сопка Маньчжурии, тут дети», – пыталась ее увещевать Надька, но Тая закусывала беломорину, по-лягушачьи разводила лапки в дешевых кольцах: «Какие дети, бог ты мой, кем они тут вырастут? Одна уголовщина, каждый третий мужик сидел. Всё, Надёга, говно, а что не говно, то моча», – обычно завершала она свою тираду. Надежду Николаевну воротило от одного вида Таи, не говоря о ее наглой повадке. Ноги она ставила широко и твердо, будто вбухивала подошвы в пол. «Не думай с ней сближаться, – возмущенно выговаривала она Жене, – это же черт-те что, ужас какой-то, так вульгарно выражаться! Молодая женщина, рот ей надо зашить». Тая не обижалась: «Зато в ЖЭКе своя рука». – «Я, знаешь, за этим не гонюсь», – бабушка поджимала губы. «Она мне подзаработать дает, на машинке», – напоминала Женя, ее Тая не шокировала, скорее забавляла. «А я тебе говорю, не связывайся. Не якшайся с ней!»
А еще, в квартире наконец-то, через пять лет, установили телефон, бабушка сразу встала на очередь. Теперь Надежда Николаевна пускалась в пространные разговоры с двумя-тремя оставшимися приятельницами, похожими на засохших бабочек. Надька, бывало, грубо толкала ее, когда Надежда Николаевна стояла в коридорчике с трубкой в руке, и все это вошло в привычку, стало их бытом и почти не раздражало. Похоже, что первое слово годовалого малыша, еще не державшего ножками неуклюжее тельце, было не «мама», а «суки все они», и младенцы, и народившие их взрослые казались Жене детьми подземелья; из низких окон первого этажа был виден лишь сердитый кусок парапета, обрамляющий узкую безучастную реку, как могилу. Вот в такое житье-бытие завезла ее бабушка.
12
Как-то майским днем Виктор позвонил Жене.
– Ты ведь сейчас не загружена?
– Нет, контрольные сдала, на Масловке простой, работы нет.
– Есть небольшая работенка, только не здесь, у одного графика. Ты Костю Кетова не знаешь?
– Кетова? Нет.
– Константин Сергеевич, известный график. – Он стал что-то говорить о нем, как о старом приятеле. – Графику легко позировать, не то что живописцу – краски, масло нюхать. У него нет мастерской, в центре обитает, где живет, там и работает, карандаш, уголь, пустяки.
– Константин Сергеевич? – переспросила слегка заинтригованная Женя, – прямо, как Станиславский.
– Ну а я о чем? – подхватил Виктор. – Милейший человек. Записывай телефон и адрес, сейчас и позвони. Сегодня.
Ей ответил мягкий баритон, по нему трудно было определить возраст.
– А вы сегодня свободны? Адрес есть? Тогда приезжайте, буду ждать.
Женя надела свое уже слегка поношенное платье из тафты, а сверху салатовую ангорскую кофту, маленькие черные туфельки с пряжками. Взмахнула расческой по непокорным волосам.
– Ты куда это вырядилась? – подозрительно взглянула на нее бабушка.
– Так, к одному художнику, графику, – небрежно бросила внучка.
Женя вышла из метро «Кропоткинская» и быстро пошла вдоль бульвара. Облака над принаряженными зеленью, тающими в дневном мареве деревьями являли клочковатые образы то ли бумажной мишуры, то ли смятых листов, где потаенными чернилами проступало неочевидное, черновики и варианты. Как незаметно проталкиваются, пробираются в дни события, сокрушающие эти самые дни, а заодно и ночи, а кажется, что теплый запах льется из дверей булочной. Бульвар был пуст в это время, как морской пляж зимой, но только иллюзия, видение морского простора делает жизнь не сиюминутной, не бессмысленной.