Страница 124 из 300
Женя не рвалась теперь на Масловку, хотя пока не видела себе иного применения, не продавать же ей багет и кисти в художественной лавке, а если будет недостача? Она уже не ощущала такого пламенного восторга от своей сопричастности художникам, что именно она помогает им создавать шедевры. Шедевры? Ведь среди них не было никого, кто бы напоминал по уровню русских портретистов или импрессионистов. Ремесленничество? Она боялась произносить это слово. Насквозь идеологизированное искусство требовало не творцов, а преданных нукеров. И даже не стремление прославиться руководило большинством из них, а просто желание хорошо и сытно жить, съездить в Болгарию, продать, если повезет, картину в частную коллекцию. Может быть, поэтому, когда Женя робко заговаривала с ними во время сеансов о недавних выставках или о своих любимых художниках, у скульпторов и живописцев недоуменно лезли наверх брови: натурщица, куда она лезет? Тебе платят, и молчи себе в тряпочку. Большинство вообще избегали разговоров, считали лишними, единственное, что их интересовало, – это о соседях, других художниках, приняли или нет картину и все такое. Когда в мастерскую, как боевая артель, наезжал Выставком, чтобы принять работу, начинались бесконечные придирки: это не современный помор, добывающий рыбу стране, а какой-то этнографический экземпляр в поддевке, молодая мать с коляской на полотне – это же наша советская мать, пусть попутно читает книжку. Женя, бывало, забившись мышкой в уголок, еле сдерживала смешок, прислушиваясь к вежливой перепалке, где смиренный творец выглядел, как побитый школьник. Но иногда удавалось отстоять свое зыбкое кредо. «А ты еще не ушла?» – говорили, заметив ее, дескать, брысь отсюда. Иногда, правда, предлагали разделить трапезу с портвейном из соседнего магазина, обычно ограничивались парой бутылок, а если уж запивали, то крепко, на неделю, мешая водку с плодово-ягодным; тут и копченая колбаска шла в ход и поджаренный на двухконфорочной газовой плите лещ или карасик. Однажды Женя пришла, как уславливались, к профессору живописи. Добрый, в общем, славный старик встретил ее в разобранном виде, чуть ли не в неглиже. «Запил я, душенька, – бормотал он, шатаясь, ты уж прости старого». Ни слова об этом Женя, конечно, не сказала бабушке, но уже мало чему удивлялась. Ее жизнь, как хлеборезкой, была разрезана на две половины: день, когда она работала, в основном на Масловке, ошивалась среди художников, и вечер – за конспектами или на лекциях.
Она знала, что последний лист, как рубашонка младенца, спадает с каждого дерева всегда в предзимье, это она проследила, шагая пятнадцать минут от станции «Динамо» до мастерских на Масловке; от метро до Вятской или до Башиловки – кто разберется в этом кавардаке улиц? Тянулся не то бульвар, не то длинный сквер с примороженной, заиндевевшей травой, с высаженными в ряд деревьями, и она улыбалась последнему посланцу осени. Ей как-то вспомнился рассказ О. Генри «Последний лист» о медленном угасании женщины, наблюдавшей в окне агонию последних листьев, как художник нарисовал не облетающий лист на стене, и женщина выжила, а сам он заболел и умер. «Сентиментальная историйка, – думала Женя, глотая морозный воздух, не видя в рассказе мистического смысла, – как следствие роковым образом связано с причиной, как все взаимосвязано! «Написано для старых дев, – думалось ей, если честно, особи противоположного пола ее как-то мало интересовали. – Может, это генетическое? – размышляла, она, ведь тетя Оля была старой девой, – так ей говорили, – прожила всю жизнь при сестре, а Вера в замужестве пробыла всего полгода, а если это был вообще фиктивный брак, чтобы выехать за границу, скрыться от преследований царской охранки, ведь все они были помешаны на революции, существовали около нее». Во всяком случае, «запретный плод» пока ее мало интересовал, она даже дала себе негласную клятву, обещание, что не переступит эту черту без… какого-то внезапного чуда, ответной любви. Она позирует художникам, гипотетический избранник решит, что у нее было много мужчин. Нельзя сказать, чтобы ее отношения с художниками были чисто деловыми, ведь она позировала молодым и не очень, конечно, были поползновения, но она не попивала с ними винцо, тогда еще не курила, так что уберите свои лапы в плохо замытой масляной краске. Ее грела злорадная мысль, что они от нее зависят; не будут пай-мальчиками, она запросто вильнет хвостом, не станет больше приходить, можно найти замену, но это ведь морока, картина или скульптура делались с нее, с ее объемов, параметров. Как бы то ни было, но это живое дело, освоенный ею мир, а не скучная контора, от которой только головная боль, усталость, не дающая возможности учиться.
Меряя шагами пустырь, толкая носком ледышку, Женя думала, задавалась чуть ли не гамлетовским вопросом: человек ест такие деликатесы: мясную вырезку, икру, а потом, в конце концов, его съедают несимпатичные, просто, ужасные черви. Черви не копошатся, скажем, в абажуре, в пустой кастрюльке, в чем-то неживом. Не заводятся «при жизни». Разве что, она усмехнулась, червь познания (она, понятно, не знала о «компьютерном черве», потому что тогда о нем не знал никто). Но если так, петляла мысль по скользкой дорожке, живое живет и размножается только в живом, значит, и смерти вроде бы нет и человеческое тело не умирает полностью, там происходят особые, не совсем ясные процессы, раз живое обитает лишь в живой материи.
Сегодня на пустыре Женя с ужасом подумала о Тамаре – в ее ледяном покое, в морге. Парившие в воздухе снежные паутинки, это они оплетают в земле тело усопшего, а не тряпка савана, они – веревочные лестницы, ведущие наверх из могилы и не дающие покойнику умереть до конца. Все путающие, смещающие времена, которые ходят ходуном, приплясывают… «Ты видишь меня? – мысленно обращалась она к духу Пустыря, заковавшего ее в ледяные кандалы. – Видишь или нет? Мне надо пройти каких-то тысячу метров до дома, я не хочу попасть до срока в твои пределы – ты слышишь?»