Страница 123 из 300
– Ясно, не на мои. – Наступила короткая пауза, словно чиркнула спичка. – Вот, что я тебе скажу, Евгения, – это когда же отец называл ее полным именем? – Тебе уже есть восемнадцать, девятнадцатый пошел, решай свои вопросы сама, я больше не могу платить тебе алименты. – «Обдумал, а теперь придрался», – все кипело в Жене, но она смолчала. – Ты знаешь, как мало я получаю, я во всем себе отказывал. – Из нее рвалось сказать про другие его заработки – плакаты, переплетные работы, но она опять смолчала, и отец продолжил свой монолог: – Жилось мне нелегко, у меня единственный костюм, – взвинченно произнес он.
– Да пошел ты со своими деньгами, алиментами! – Женя бросила трубку, уже понимая, что это не ссора, а похоже на разрыв отношений.
С горящими щеками она выскочила из телефонной будки и все не могла успокоиться. «Змей, а называется отцом, ему трудно, а мне легко? Нет, чтоб помочь, выучить, дать образование, шкурник, сам недоучка». Через пару дней обида перестала клокотать в ней, но желание ехать в Ялту напрочь пропало. «Как-нибудь в другой раз, обойдусь без Южного берега Крыма». Вместо поездки она купила в комиссионке на Пятницкой милое платьице из плотной тафты и салатовую с ангорой кофту, подумав, что ей теперь есть в чем выйти.
Она засела за учебники. Прежде всего – английский, ведь язык забывается первым, да и остальное надо подтянуть. Женя теперь отправлялась на Масловку лишь по необходимости, заработать на хлеб насущный, зачастила в Ленинку, и ей не всегда хватало на вкусные сосиски с белым хлебом.
Опали мелкие удушливые завитки тополя, Женя подала документы, ни слова не сказав в приемной комиссии, что провалилась в прошлом году, захотят – сами дознаются. У нее не было ощущения дежавю, все начиналось как бы с чистого листа, и абитуриенты вроде бы были другие, впрочем прошлым летом она почти не запомнила ни одного лица – или забыла; ее ровесницы, чистенькие, невыразительные девушки, в светлых блузках и юбках колокольчиком, с сухими упертыми лицами, – одно строгое, неистовое желание поступить.
На этот раз первым – не иностранный, не история СССР, писали сочинение в большом душноватом помещении, пропитанном потом абитуриентов. С желтоватого потолка свисали пыльные плафоны. Женя выбрала тему «Историзм Бориса Годунова у Пушкина». Ее чуть было не занесло в любовную линию – в оперную сцену у фонтана Марины Мнишек и Лжедмитрия, но вовремя опомнилась, ведь оба они были – вражины, оба метили на русский престол, один – авантюрист, беглый вор, другая – гордая полячка, панночка. Куда надежней было написать о Пимене, кроте-летописце, соглядатае истории, о юродивом, о мятущемся царе Борисе, который в сочинении подавался через слова блаженного: нельзя молиться об Ироде. Особо обсасывалась последняя фраза – о безмолвствующем народе; а куда народу было деваться, разве ему позволено иметь свое мнение, говорить? В общем, все как положено, в духе времени, обозначенного «историзма». Женя научилась использовать клише, приспосабливаться. И что же? В результате отлично, пятерка. Значит, ни одной орфографической ошибки. «Виктор Сергеевич, миленький, дорогой, не подвел, выполнил обещание». Лично ему Женя ничего не сдавала, попала в другой поток, но по всем предметам получила проходные баллы и была зачислена. Сбылась ее, казалось, невыполнимая мечта! Захлебываясь щенячьей радостью, она им позвонила, спросила, можно ли приехать с шампанским? Праздновали весь вечер ее поступление, которое было ей необходимо как воздух. Домой Женя приехала около полуночи, пошатываясь, вошла в комнату.
– Да ты пила! – Всплеснула руками Надежда Николаевна.
– Бабушка, я поступила, понимаешь, поступила!
Бабушка не преминула влить ложку дегтя в игристый напиток, бурливший в Жениной голове.
– Вот если бы ты сама этого добилась! А когда с подпорками, с чужой помощью… ценно, когда сама.
Что ей было объяснять, разжевывать? Бабушка требовала от нее невозможного. Да бог с ней! Зачем переубеждать? Просто не надо посвящать в свою жизнь.
На вечернем отделении истфака начался учебный год. Женя не чувствовала себя чужой под высокими сводами аудиторий, они притягивали ее, как магнит. Наверное, семейное. Ведь здесь на юридическом когда-то учился ее дед, дедушка Саша, Александр Михайлович, тепло думала она, и не умри он так рано, в тридцать лет, если бы смерть не унесла любимых тетей, ее жизнь могла бы сложиться по-иному, бабушка в одиночку не в силах была возместить родительский прогал, пробел в скрижали жизни, которая пишется не нами, а Тем, кому подвластно все.
Перед ней открывались новые горизонты, ее практически сразу заинтересовала интрига учебы. Виктор читал лекции на старших курсах, но это не имело значения, когда у нее выпадало время, она приходила послушать его; так же, как в мастерской, где они бытовали с Василисой, он спокойно и вдумчиво, словно не с вихрастой молодежью, а с одним-единственным человеком, говорил о событиях истории и культуры, о русских коллекционерах и атрибутике картин.