Долгая жизнь камикадзе

Но Женя не хотела – попроще. Смущенная и расстроенная, она была готова учиться всю жизнь. «Учиться, учиться и учиться» – как говорил вождь пролетариата. Правда, не о Босхе и не о Данте.

«Какой он умный, образованный, редкий умница! – думала о Викторе Женя. – Написал книжку об искусстве народов Севера, это которые режут из кости, по дереву, словом, дровосеки…»

В один из январских дней, уже после Нового года, Василиса со вздохом сказала, глядя на вытянувшееся в половину роста Женино изображение:

– Надо еще проработать некоторые детали, и не только… но придется сделать перерыв. Мне не перевели деньги, нечем расплачиваться с тобой.

– Ну и что? – возразила Женя. – Я буду позировать вам просто так, бесплатно.

– Но мне неудобно… – замялась Василиса.

Да что там, Женя готова была прибраться в мастерской, в магазин сходить – за их отношение, за то, что здесь ее держат почти на равных, просто, у нее была своя ниша, не нужно перегибать палку.

– В первый раз вижу натурщицу, готовую работать бесплатно, – вышел из своего убежища Виктор, оказывается, он слышал разговор.

Подумалось, наконец-то ее назвали тем, кем она была на самом деле. Но Женя стояла на своем – да, согласна.

– На что ты будешь жить? – возражала Василиса.

– Но вы же мне заплатили, регулярно платили… – Женя покривила душой, от тех рублей почти ничего не осталось.

– Музыку будешь слушать? – спросил как-то Виктор после скромного угощенья и поставил на вертушку импортный диск.

Не модные песенки и не джаз – Бах, Шёнберг, старые итальянцы плотно вошли в их жизнь, срослись с ней, наполняли трудовые будни светом, добрым азартом. Василиса, когда работала, ставила свою любимую «Пассакалию» или фугу, Виктор, когда не писал статью в научный журнал, негромко ставил «Страсти по Матфею». Он не ленился, растолковывал Жене, быстро схватывающей, сообразительной, смысл этих сложных произведений, рассказывал о творцах – композиторах, да что там, о самом Матфее, не любимом никем мытаре, сборщике налогов, пришедшем к Христу; говорил о других евангелистах.

– Свое Евангелие он написал в память об Учителе?

– Не только, это был подвиг веры – писать и переписывать такой текст, Матфей был неученым человеком, разбирался лишь в цифрах, так вот ему и другим ученикам грозило заточение, верная смерть.

Слушать Виктора было бесконечно интересно, Женя с благодарностью понимала, что никто ей такое не объяснит, даже не затронет в разговоре.

Они, видимо считая, что у нее в долгу, как было подумала Женя, перебросили ее к своей подруге, тоже скульптору, обитавшей в другом подъезде. Альбина, полноватая еврейка с распущенными, прихваченными на лбу ремешком волосами и зоркими агатовыми глазами, работала с Женей пять часов в неделю, в противоположность Василисе, почти не разговаривала с ней, только по делу; у нее была мастерская поменьше, разделенная пополам с другим ваятелем, прихрамывающим немолодым мужчиной, лепившим в основном лошадей.

– А он когда-нибудь приведет в мастерскую кобылу или жеребца? – не выдержала строгого молчания, спросила Женя.

– Не говори глупостей, – обрезала Альбина, – с натурой он работает на ипподроме.

Они с Женей тоже пили чай, почему-то всегда с шоколадным печеньем.

– Вам нравятся работы Василисы? – спросила Женя за чаепитием.

Альбина пожала плечами.

– Она человек признанный, – сказала холодно.

«А ведь Василиса считалась ее подругой, – мелькнуло в голове. – Как на самом деле все непросто». Одно было в радость в этой суровой, под стать хозяйке, мастерской, одно устраивало Женю: она позировала, сидя на длинной скамейке, в собственном платье, ноги не затекали. Композиция называлась «Студентка».

Скоро Женя перебралась на верхние этажи хмурого каменного дома, дышала густым запахом масляных красок в мастерских живописцев. Ее тасовали, как карту в колоде, везде она оставляла частицу себя, а так нельзя, медсестра или врач не запоминают своих пациентов, а художники им сродни, только они одержимы болезнью искусства, часто не платящего им взаимностью.

Василиса по-прежнему продолжала ее опекать, нашла время, отвела в цех обслуживания художников, была такая маленькая организация при МОСХе, где продавали багет, краски, кисти; там Жене завели трудовую книжку, о чем она не преминула сообщить бабушке, очень важный документ, без него в советском обществе Женя считалась бы тунеядкой, ведь для обычных людей она была не пойми кем.

Она уже не испытывала острой нужды, у нее появились деньги, но эта вздрюченная, взвихренная, растопыренная, как балетная пачка, жизнь засасывала, сбивала с катушек, лишала ориентиров.

Так миновала зима, затеплилось солнце в рябоватых сугробах, как будто кто-то расставил в них маленькие свечи.

– Ты еще не забыла, чему училась в школе? – спросил Виктор, когда она забежала к ним после своих рабочих часов.

– Нет, а что? – насторожилась Женя.

– Поступать в МГУ собираешься?

– А кто меня там ждет? Хватит, умыли, – запальчиво ответила Женя, покраснела.

– Я буду в приемной комиссии, примут тебя.

Она ушам своим не поверила, слышала как-то вполуха, что Виктор Сергеевич преподает на истфаке.

– Вы это серьезно?

– А то, – озорно засмеялся Виктор и закурил болгарскую сигарету. – Грех ей не воспользоваться таким шансом, верно я говорю, Васька?

– Тогда надо подготовиться, чтобы не в грязь лицом.

Июнь Женя решила посвятить зубрежке, а сейчас, а сейчас… когда скопилось немного деньжат, и все время прибавляется день, ей так нестерпимо захотелось в Ялту – может она себе позволить? – в голубую чашу, где из каменных стен уже рвется на волю цветущий миндаль и абрикос, он зацветает первым… А над морем с громкими криками подростков вьются чайки, и где-то далеко, почти на горизонте, маячит бело-синий, почти бумажный кораблик, воспетый Грином.

– Я хочу поехать в Ялту отдохнуть, – она позвонила отцу.

– Это на какие же шиши? – спросил Анатолий Алексеевич, вкладывая в свой вопрос столько злости, что Женя оторопела.

– На те, что заработала.

– Да? – с наигранным удивлением переспросил он. – И как ты их заработала?

– Как смогла, – запальчиво произнесла Женя, поняв, что он все знает, спасибо бабушке, сообщила, донесла. – Не на твои же!