Страница 120 из 300
Рядом с ней стояла маленькая миловидная женщина, строгое серое платье с белым кружевом, прямой пробор в темных волосах не смогли ее обмануть: перед ней стояла не просто посетительница, как Женя, об этом говорил шелковый платок на плечах, и это зимой вместо убогого шарфа, на пучке красивая заколка ручной работы. Ясно, она была из мира искусства, но Женя никогда бы не решилась сама заговорить с взрослым человеком. Она наклонилась, чтобы прочитать мелко выбитую фамилию скульптора на медной дощечке.
– Не трудись, не ломай глаза, – услышала над собой голос, – это моя работа.
Женя с недоверчивым восхищением уставилась на женщину.
– А как ваша фамилия?
– Егорова, Василиса Егорова, простая фамилия, а имя прямо-таки из сказки…
– А как, как вы ее слепили? Это же так трудно, передать движение, она ведь хочет взлететь, как птица.
– Ну, этому учатся, приобретают с опытом, определяются с размерами, сперва делаются рисунки, этюды. А у тебя есть глаз, чутье. Сама рисуешь или лепишь?
– Что вы! – застыдилась Женя. – Вот хотела учиться на искусствоведа в МГУ, но провалилась на экзамене.
– Ничего, – улыбнулась Василиса, – это поправимо. – Она погладила Женю по плечу шершавой, крупной для ее роста ладонью.
– А вам Вутечич нравится?
Раздался веселый молодой смешок.
– Нет. Были другие учителя. Ты кофе хочешь? – Не дожидаясь ответа, она подвела Женю к шипящей, булькающей кофеварке. – Зовут-то тебя как? – спросила мимоходом.
«Почему она уделяет мне столько внимания?» – подумала Женя, отпивая горячий, ароматный, совсем не похожий на бурду кофе. Но скоро поняла почему.
– А сейчас ты чем занимаешься? – спросила Василиса. – Не работаешь?
– Нет, – Женя склонилась над чашкой.
– Как ты отнесешься, если я попрошу попозировать мне, часа три в день? Будешь получать деньги, это ведь не лишнее, правда?
Женя растерялась:
– Я не умею, никогда не пробовала.
«Почему бы нет? Оказывается, это не бесплатно».
– А что тут, особенно, уметь? Будешь стоять в определенной позе, я тебе покажу. У всех получается.
«Но она предлагает мне, значит, я ей понравилась, подхожу».
На другой день Женя с волнением и трепетом вышла из метро «Динамо» и, сжимая в ладони бумажку с адресом, проследовала мимо стадиона на петляющую улицу. Перед ней вилась серой змейкой Верхняя Масловка, форпост художников, притягательный и загадочный мир, остров искусства в затрапезной, полупролетарской Москве, склонившейся, как распаренная прачка над баком с бельем.
В громоздких каменных домах сталинской постройки с неширокими дворами, ведь тогда машины не стояли у подъезда, нечего было ставить, на первых этажах находились мастерские скульпторов (они платили за них государству гроши), а выше, ближе к свету, обитали живописцы. Женя робко позвонила в тяжелую, кое-где заляпанную дверь, ей навстречу вышла Василиса, строгая, но приветливая, в рабочем халате и теплых носках. Из-за ее спины веяло холодом.
– Снимай пальто, располагайся, чувствуй себя как дома.
Как дома, Женя, разумеется, чувствовать себя не могла, ее ошеломила огромность помещения, вместившего бы несколько московских квартир, коммуналок, высота потолка, который лучше было бы назвать сводом, в углу, около замазанных белой краской окон, была еще одна дверь, видно, в жилую комнату. На подставках с высокими ножками примостилась целая семейка балерин, пока еще в глине, синюшных, будто продрогших, но приковывал взгляд двухметровый улыбающийся летчик, тонированный гипс; на груди комбинезона прикорнул птицей пропеллер, а из-под мышки торчало продолговатое крыло старого, довоенного самолета.
– Чкалов, – просто сказала Василиса, – вот готовлюсь к персональной выставке.
Женя тогда еще не ведала – тот, кто удостаивается персональной выставки, а тем более мастерской, пусть даже на двоих, занимает определенное место в художественной иерархии, такого ногтем не сковырнешь.
Василиса осторожно поставила ее на вращающийся круг, попросила поднять и сцепить руки над головой. Пока Женя не знала, какой это тяжкий и неблагодарный труд – простаивать неподвижно несколько часов с маленькими перерывами, как затекает все тело, повреждаются вены на ногах, ей никто об этом не сказал ни в первый раз, ни потом. Смущаясь, Женя скинула чулки, облачилась в свой застиранный купальник.
– А нужна ты мне в купальнике! – сморщилась Василиса, придирчиво оглядывая ее, уже покрывавшуюся пупырями. – У тебя же молодое, хорошее тело, кроме нас, тут никого нет, раздевайся, будешь позировать обнаженной. – Женя медлила. Сама, небось, передо мной не раздевается, подумалось ей. – Ну представь, что я врач, – Василиса включила рефлектор, и Женя решилась. – Теперь совсем другое дело!
– А вы же говорили, когда мы шли с выставки, что будете меня лепить в балетной пачке.
– Ишь, какая быстрая! Подожди. Сначала мне надо мышцы почувствовать, тело пролепить, а марлю-то я на тебя нацеплю.
– А настоящих балерин почему не приглашаете?
– Где им время взять? Утром репетиция, потом спектакль, вечером с ног валятся.
Не поэтому – Жене такая мысль, конечно, пришла не в первый день, а спустя время: какая балерина будет позировать за три рубля в час? Только такая неумеха, беднячка вроде меня.
– Всё, отставить разговоры, правую ногу отвести в сторону. Замереть!
Женя все же не выдержала и в короткий перерыв спросила:
– А почему вас назвали Василиса, такое редкое имя, как из сказки.
– Я родилась в Омске, в Сибири, – присев на круг, она закурила. – Моя мать народная художница Теплякова, расписывала панно по кремлевскому заказу, верно, хотела, чтобы и дочь у нее была раскрасавица. Лицом-то я больно не вышла, зато руками кое-что могу.
– Но это же тяжелый труд, мужской.
– А что легко? Дома сидеть да кашу варить? Меня всегда тянуло к скульптуре, лепить. – Василиса взяла, выбрала из набора инструментов на столе маленький костяной стек и начала им работать. Женя поразилась, как буквально на глазах массивный, толстый комок глины преображается, вырисовывается голова, потом очертания женской фигуры.
– Неужели это я? – вырвалось у нее.
– Пока еще нет, но скоро появится твое тело, ноги. Это этюд, он делается быстро, обычно за несколько часов, но… – Василиса прервалась, обошла фигурку со всех сторон, – в этюде должно быть все передано, верно схвачено для того, чтоб потом увеличить.