Долгая жизнь камикадзе

Женя была потрясена, захвачена его судьбой; жуткая одинокая жизнь, парижская каморка, любящий брат Тео, собравший небогатое наследие, которое давно уже стоит десятки миллионов, – все стало ей дорого, свербило душу, как факты собственной биографии. Именно ради него, Винсента Ван Гога она поднялась по мраморным ступеням величественного пантеона искусств, музея имени Пушкина, где рыжеволосый гений, за исключением позднейших выставок, был представлен до обидного бедно. Но взглянула на небольшое полотно «Красные виноградники Арля» – и ей передалась яростная, тревожная жара юга Франции, Женя поняла, как Винсент мог отрезать себе ухо, в сущности, такая малость, когда распято сердце этим напряжением цвета, жизнью.

Оставив на время библиотеку, Женя стала приходить в полюбившиеся ей залы почти ежедневно, она старалась проникнуть в магию импрессионизма.

Потом постепенно и скучные плоские статуи египетского «предбанника» стали наполняться полумистическим смыслом… Рыцарские турниры, святые с детскими глазами, звенящее, как меч, имя Брунгильда… – поначалу оттолкнувшая схоластикой средневековая живопись пронзила гармонией, от нее, почти двухмерной, протянулась ниточка к экзотическим полотнам Гогена.

А что же ее бабушка, Надежда Николаевна, отец? Она разогревала остывшую кашу, сдабривала ее сгущенкой, как в детстве, и смущенно опускала глаза – да, была, очень давно, почти ничего не помнит. Почему же не водила внучку туда еще ребенком, не прививала ей красоту, ограничилась передвижниками в Третьяковке? Как, впрочем, многие и многие. «Нельзя же объять необъятное! – удивлялся отец, недовольный вопросом. – Будь благодарна за то, что бабушка для тебя сделала». И Женя была благодарна. «Знаешь, у Ван Гога подсолнухи парят в воздухе, как птицы с шелковыми перьями». – «Наверно, он был талантливый художник». – «Да он гений!»

Стихия живописи, скульптуры, графики настолько увлекла, захватила Женю, что она теперь пропадала на выставках и уже была способна сопоставить эпохи, различные школы и стили. Быстро проснувшийся острый взгляд, вкус, природное чутье помогали ей ориентироваться в современном искусстве, отличать зерна от плевел, талантливые работы, от тех, которые неизвестно зачем выставили. Как-то, блуждая по центру, она увидела длинный хвост, очередь, протянувшуюся от ЦДРИ на Пушечную. Она подошла, поинтересовалась, там, оказывается, открылась первая персональная выставка Ильи Глазунова. Встала и она, ей не привыкать было стоять в очередях, в театральные кассы, да мало ли куда. Это был самый конец пятидесятых годов, расцвет оттепели, послабление тормозов, но имя Ильи Глазунова ничего не говорило ей. Она, не заметив, простояла больше часа, прислушиваясь к интересным разговорам людей, как она догадалась, сведущих – у него такая необыкновенная палитра, свет… наконец выставили. «Неужели могут преследовать, – думала неискушенная Женя, – за необычные краски, сюжет?» Она видела: через служебный вход победно и сплоченно проходят мимо милиционеров молодые художники, длинноволосое племя, некоторые с бородой, предъявляя красную книжицу МОСХа

[10]

[Московское отделение Союза художников.]

.

Бороды формально не преследовались, но и не поощрялись. «Сегодня парень в бороде, а завтра где? – В энкавэдэ, свобода, брат, свобода…», как пелось в подпольной песне тех лет.

Жене едва хватило на дорогой билет. Милиция, видно, чего-то опасалась, стояла у кассы и дальше, около лестницы. В толпе хорошо одетых по тем временам людей Женя проследовала в тесный зал, увешанный холстами художника, слышалась иностранная речь. «Вот он», – услышала громкий шепот за спиной и увидела высокого молодого мужчину с волнистыми волосами, он стоял у окна, у портьеры, будто наблюдая за посетителями. Из разных картин, которых было многовато, Женино внимание привлекла одна, изображавшая жену художника; она была написана обнаженной, лежащей на голубом диване, легкие линии напоминали красивую рыбу, плывущую в штиль. «Под Ренуара старается», – снова услышала шушуканье. А потом Женя увидела ее саму, узнала в стройной шатенке с пучком, облаченной в ажурную кофточку и шерстяную юбку до пола, какой Женя еще ни на ком не видела, отметила, что оригинал не хуже холста. Большое скопление людей мешало рассмотреть многие картины, а толкаться было неудобно, Женя пробиралась между спинами, приподымалась на цыпочки, удивлялась: вроде бы непризнанный, а уже знаменитый, как это? Выставка произвела на нее неоднозначное впечатление, она не увидела в ней целостности, какой-то разброд.

Вышла на улицу, постояла у входа. Уже зажглись фонари, а народ все шел. «Я, наверное, чего-то не поняла, – досадливо думала Женя, но хорошо, что я побывала, когда еще я все это вживую увижу?»

Как любила Женя предвечернюю Москву, чумазого зверя, уютного кита с желтыми зубами фонарей. Казалось, неожиданное что-то ждет за углом, в потной дымке проступают его неведомые контуры, очертания. Когда Женя вернулась домой, увидела Надежду Николаевну, ничего внятного рассказать ей не смогла. «А что тут распространяться? Картина – не фильм и не книга, чтобы ее пересказывать».

Женя стала бывать на выставках в Академии художеств, на Кузнецком Мосту, но нигде не видела работ Глазунова; на ее наивный вопрос: почему их нет? – только пожимали плечами или пристально и нехорошо смотрели. Как-то женщина, продававшая открытки и каталоги ответила ей вопросом на вопрос – а кто это? Но Женя видела, что та знает. Зато хорошо были представлены такие монстры монументальной пропаганды, как ваятель Вучетич, с его партизанами, бойцами и командирами, дубоватыми, неуклюжими, «героическая пластика выдающегося скульптора Вучетича» – было написано о нем в бесплатной брошюрке, но Женя не поняла, что это такое. Или советский экспрессионист Дейнека, его остроугольная, разноцветная живопись, бесконечные спортсмены, моряки и крейсеры – ни уму ни сердцу.

Правда, выставлялись работы иного плана: нежные, мастеровитые пейзажи, небольшие фигурки, бронзовые и деревянные головы, но в основном это была густая, скучная, написанная маслом бытовуха: колхозники в тылу пишут письмо товарищу Калинину, гипсовая скульптура «Медсестра у постели раненого». Разве можно было их сравнить с Роденом и Майолем, скупо выставленными в Музее изобразительных искусств?

Однажды она остановилась у фигуры балерины, как явствовало из таблички, заслуженной артистки, солистки… и т. д., уже как бы парящей в воздухе, готовой совершить грациозный прыжок.

– Нравится?

– Да, – засмущалась Женя.