Долгая жизнь камикадзе

И через несколько дней Женя поехала к метро «Кировская», в Кривоколенный переулок – приступать. Завкорректорской Порфирий Васильевич, плешивый гриб с выцветшими равнодушными глазами, с лицом, похожим на продавленный диван, где красовался нос, как картошка в мундире, подал Жене стул в тесной комнатке и положил перед ней бурую папку с корректурой. Кроме нее в комнате сидели две очкастые тетки и бубнили себе под нос цифры. Одной из них, как пряжу на расставленные руки, Женя стала, запинаясь и делая пропуски в козявках-цифрах, наматывать голосом таблицу. Это напоминало унылое ковыряние в носу. «Боже мой, – мысленно ужасалась Женя, – так каждый день с девяти до полшестого, и никуда не вырвешься. Тут всёшеньки забудешь, все школьные предметы, за год, даже раньше». Поползли однообразные мышиные дни. В получасовой обеденный перерыв перекусывали бутербродами или сдобой с бледным чаем. Женя наслушалась баек, корректорских ужасов: как во время войны одна женщина пропустила в газетной корректуре в слове Ленинград букву «р». И что получилось? Правильно, что за это полагалось? Верно, расстрел или ссылали, куда Макар телят не гонял. Сейчас, правда, другие времена, и никто ее не пустит в расход, не арестует. Но это не меняло дела. На третий день Женя стала засыпать прямо на стуле, у нее слипались глаза. Женщины оторвались от монотонной читки, переглянулись. Конечно, доложили. «Так у нас дело не пойдет, – выговаривал ей строгий Порфирий. – Я лично очень уважаю вашу бабушку Надежду Николаевну, но, несмотря на уважение, сами понимаете…» Женя поняла, испытательный срок она не выдержала, ей даже трудовую книжку не успели завести, что было незаконно, и только по убедительной просьбе бабушки заплатили хоть какие-то маленькие деньги, за две недели работы. «Мне и разговаривать с тобой не хочется, – сердилась бабушка, – никакой ответственности». – «Что ж, мне становиться корректорской крысой, как Порфирий с продавленным лицом? Я не могу представить его молодым». – «При чем здесь лицо? Усидчивости в тебе нет, вот что я скажу. Люди привыкают, стараются, когда хотят. А ты не хотела с самого начала, пошла для фикции (это тоже было одно из ее любимых слов), не знаю для чего? Надо же где-то начинать, попробовать себя. Хорошая, чистая работа».

«Неужели она это всерьез? Все они одним миром мазаны. Отдать, посвятить молодость такой лабуде, глаз не жалеть, за мизерную зарплату и быть довольной!» – почти с ужасом думала Женя и чувствовала, как почва уходит у нее из-под ног.

10

Но все равно жить – хотелось. Жизнь наливалась безудержной молодой силой, преображая скучные пароходные трубы МОГЭСа, выкатывалась за ампирное здание ГУМа, за каменные клавиши аббревиатур, выплескивалась, наполняя цветом сарафаны парков, ее любимые Сокольники, Останкино с его бело-фарфоровым фасадом. Полудикий Лосиный остров, напоминающий лежащего на боку зверя. И совсем уже неблизкие поля и перелески, живущие своей грибной жизнью рощи, осеняла эта сила. Будто вся подноготная огромного города, с затонами пригородов, шустрыми электричками, преобразовывалась в один сплоченный организм, и надо стать его жилочкой, найти только

свое

место, потому что таких оазисов, мест не бывает много.

У Жени просто не хватало пороху, зияли дыры, прогалы во времени, но когда она пришла в Ленинскую библиотеку, записалась в Общий читальный зал, обомлела, насколько это ее место под солнцем, под высокими сводами разума. Как она полюбила эти галереи, вежливых, умных сотрудниц, просторный читальный зал с рядами столиков, похожих на парты, с зелеными стеклянными лампами. А был ведь еще огромный дворец, поражающий своей лестницей и колоннами, похоже, главный научный зал номер три, куда ей пока еще не дозволено было пройти дальше строгого милиционера, но куда она непременно потом придет, обязательно.

Порядок, спокойная размеренная жизнь библиотеки тоже ей нравилась. В журнальном зале были в свободном доступе «Новый мир» и набирающая размах и тираж «Юность». На столах лежали большие картонные подшивки газет с мягко хрустящими страницами, и можно взять любую, а в общем читальном зале, и особенно здесь, в газетном, не так уж редко встречались плохо одетые старички, целыми днями корпевшие над какими-то справочниками и желтыми газетными страницами, казалось, вся жизнь этих высохших кузнечиков прошла здесь и нет у ничего другого, иных интересов. Пожалуй, так оно и было, Женя как-то перебросилась с ними несколькими фразами. Получалось, эйфория книжного червя, отвлеченные знания, не воплотившиеся в деле, уходили в песок, но для Жени слишком ощутима была аура многих поколений, впитавшаяся в эти стены, преобразившая их.

В библиотечных залах было немало студенческой молодежи, юных очкариков, с младых ногтей прочитавших глаза, и некрасивых, небрежно постриженных девушек, серьезных, сосредоточенных, молодая деловитость была у них не на последнем месте. С ними-то она перекидывалась малозначительными словами. Женя иногда пила чай встоячку в буфете, ела вкусные сосиски с белым хлебом.

Она взахлеб делилась своими впечатлениями с обрадованной и даже удивленной бабушкой. Ей прибавили пенсию, иногда подкидывала Тамара, алименты тоже увеличились, но жить на это все равно было трудно, невозможно. Как же они выживали? Почти как птицы небесные, которые не сеют и не жнут.

Женя понимала, в библиотечных анналах было столько книг, чья судьба и жизнь отображена в каталожных каточках, что не хватило бы множества жизней, чтобы их прочитать. Она будет здесь

жить

и достигнет хотя бы подножия айсберга. Первым делом она, конечно, заказала «Историю искусств», изучала, штудировала ее, а потом прочитала два романа Ирвинга Стоуна: «Моряк в седле» (о ее любимом Джеке Лондоне), он имелся у отца, но Анатолий Алексеевич пожалел, не дал, и другой – о великом художнике, чья жизнь желтым подсолнухом так недолго цвела в голубом поднебесье Прованса.