Долгая жизнь камикадзе

– А что там глядеть, насмотришься. Мне некогда, мы же переезжаем в это воскресенье.

В бабушкином отказе был умысел, но Женя все поняла позже. Холодным ноябрьским утром к подъезду, с отцовой работы, подкатил грузовик, куда бойкий шофер с напарником, терпеливо ждавшим на бутылку, погрузили старинный ореховый буфет, кушетку и кровать с никелированными шариками, колченогий стол, большой теткин кофр. В кабине было тесно, и они втроем, тепло одетые, устроились в кузове. «Ну, с богом», – сказала бабушка, прощально окидывая взглядом второй, розовый фасад дома.

Ехать действительно было близко – бабушке до типографии две остановки на дребезжащем трамвае. Проехали в самый конец полупустой Пятницкой, обвешанной пролетарскими вывесками: «Блинная», «Котлетная», «Кисельная» («На седьмом киселе, будем хлебать кисель половником», – невесело подумала Женя), им навстречу остро блеснул рукав реки. Въехали в квадратный, неасфальтированный, почти деревенский двор, со старым, барачного вида двухэтажным домом, чуть не задев жестко торчащие простыни на веревке. «Куда прете, не видите?» – высунулась из фортки красноносая баба и обложила их звонким матом. «Сущее г…», – подумала Женя, спрыгивая с грузовика. Но самое ужасное открытие было впереди. Оказалось, их окна, окруженные низким палисадником, где ничего не росло, были на первом этаже.

– Зачем ты сломала мою жизнь? – застонала Женя.

– Конечно, будут ссать под окнами, – подхватила Тамара, – но что поделаешь? Объявление повесить, штрафовать? – Зато две комнаты.

– Ничего, ничего, – бабушка гладила Женю по голове, – все образуется, у нас в комнате – ставни.

– Не образуется! – «За меня решили мою судьбу». Женя готова была их убить. – Вещи обратно и едем домой!

– Ты не дури! – разозлилась бабушка. – Твой дом теперь здесь. И чтоб без фокусов! У нас же оформлены документы.

Пока шофер с напарником, кряхтя и надувая жилы, тащили в комнаты их никудышный, разваливающийся скарб, Женя стояла, прижавшись к стене в полутемном коридоре (свет экономили) и шептала посиневшими губами: «Как я вас ненавижу! И я с вами так же поступлю, вот посмотрите…»

– Ты чего стоишь как барыня, таскай сумки, – одернула ее Тамара.

«Значит, здесь и придется жить, мыть засранный коридор», – невыносимая явь случившегося оглушила Женю. В утлой кухне большущий важный таракан с хитоновой спиной, похожей на папку, перебирал лапками, полз по отсыревшей стене. В комнатах их ждали ободранные стены, жильцы, по советской бедности, обычно ничего не оставляли. Сейчас, замерев на пустыре, вслушиваясь в

заторможенное эхо

былых голосов, Женя с трудом могла представить, как она выдерживала это больше пятнадцати лет? Наверное, благодаря неисчерпаемым молодым силам, уверенности, наконец – что-то хорошее, настоящее ждет ее впереди.

Из соседней комнаты выкатилась толстая молодая бабенка.

– Выходит, вы здесь жить будете? – спросила она про итак очевидное, недружелюбно уставившись на Женю.

На кухне, в большом баке кипятились кальсоны.

– Куда вы меня привезли? – чуть ли не стонала от отчаянья Женя, путаясь у Тамары и бабушки под ногами, мешая им разбирать вещи. – Это же кошмар какой-то!

– А других вариантов не было, обмена на одну комнату, – оправдывалась Надежда Николаевна, тоже, видно, понимая, что впопыхах сваляла дурака.

– Подумаешь, принцесса, – Тамара поддержала мать, – не устраивает ее! Еще спасибо скажешь за свою комнату.

Тезка бабушки, Надя, молодая, фабричная работница, жила с пьющим мужем шофером и пятилетним сыном за стеной, в большой комнате. Другая, тоже не маленькая, была опечатана, там впоследствии появилась Клавдия, работавшая в больнице то ли санитаркой, то ли сиделкой. И еще одна жилица обитала здесь – около входной двери, Валя, уборщица из Радиокомитета. Принося после работы авоськи с порожней винной посудой, она хлопала себя по крутым бокам, блудливо улыбалась, понимай – не только бутылки перепадают, бывает, начальнички и трешку, и пятерку в карман сунут, и не оставалось сомнений почему, за что суют. Какие-то смурные личности перемахивали через заборчик, стучались в стекло: «Эй, старая, дай на опохмелку, завтра верну, слышь?» Бабушка захлопывала тяжелые деревянные ставни, с них сыпалась вековая пыль. «Хоть во двор окна выходят, – говорила она, закуривая желтую папиросу, – а с той стороны вообще страх, кусок пустыря». Да, сегодняшний темный пустырь являл все обличья приснопамятного двора: вон с перешибленного куста свисает обрывок веревки – находка самоубийцы, вот осколки разбитого неизвестно когда стекла попадаются под ноги. Все замерзло, застыло, утвердилось веками, ни дать ни взять подводное царство с управдомом-водяным. Несколько мужиков во дворе, кроме ветхих стариков, еле передвигавших ватные ноги, побывали в тюряге или на зоне (посадить мужа за побои – милое дело), а теперь через пень-колоду трудились в разных незамысловатых мастерских; розовой мечтой каждого в этом гадюшнике было работать рядом с домом, не толкаться в набитом транспорте, раз зарплаты были аховые, иметь возможность таскать с производства всякие железяки, краску, что придется. «И это в центре Москвы», – безнадежно думала Женя.

По набережной плывут, барахтаясь плавниками, черные рыбины машин, сверлящее солнце пробивается сквозь дымные заводские трубы. Но бесконечные стуки в окно, поиски пятерки на пропой – это были лишь бутоны, а не цветы зла. Как-то вскоре после переезда, придя из булочной с сероватым черствым батоном, Женя застала на кухне чудовищную сцену: Надька-младшая напялила ее бабушке на голову мусорное ведро, приговаривая: «Мало? Еще получишь!» Объедки, какие-то скользкие бумажки, резинки, обсыпали бабушкину кофту, на лицо стекали мутные струйки.

– Это ты получишь, стерва! – Женя набросилась на соседку с кулаками, потом кинулась к бабушке, стала отмывать ее под холодной струей обмылком.

– Прямо Освенцим какой-то! – плакала бабушка, утирая рукавом смешивающиеся с водой слезы. – И всё за то, что сказала ей: «Ты молодая женщина, не матерись при мальчонке».

– А ты засунь свой язык в жопу! – распалялась Надька. – Интеллигенция хренова, всё не как у людей!

Обожженная обидой, безнаказанностью твари, Женя отвела бабушку в комнату, усадила на диван, а сама взяла ручку и быстро написала заявление в милицию: «Я им покажу, упырям! Будут знать, как издеваться!» И, не застегнув пальто – бегом из дома.

– Шапку надень! – крикнула вдогонку бабушка.