Долгая жизнь камикадзе

– Хоть ты, доченька, меня пойми, не осуждай. – Но Женя молчала. – Если бы он как мужчина что-то представлял из себя! Жадность на первом месте, скопидом несчастный.

– Тамара, – бабушка угрожающе пригрозила ей пальцем, – чтоб я при Жене таких излияний не слышала.

– Да она уже большая, – отмахнулась Тамара, черная, как ворона, неуклюже рассевшаяся на стуле, только не пьяная и без трескучей гармошки…

Жене вспомнилась александровская монашка.

Тамара целыми днями плакала, горевала навзрыд о своей не получившейся жизни, что все кончено, ничего у нее уже не будет. Она пыталась обнять Женю – посиди со мной, доченька, но та отстранялась и зло говорила: «Кончай истерику, мне надо уроки учить. Невозможно! Когда это кончится?»

«Возьми себя в руки», – негодовала Надежда Николаевна. Она сосредоточенно перебирала какие-то листки; в редкие просветы, когда Тамара переставала ныть, оплакивать свое житье-бытье, она о чем-то шушукалась с дочерью, совала свои листки ей под нос. И однажды, когда Тамара умылась, припудрилась и отправилась на урок к очередному недорослю, Надежда Николаевна села рядком с Женей за стол.

– Я должна с тобой поговорить. Ты хочешь, чтоб это продолжалось вечно, – она показала на кушетку, где только что сидела Тамара, – чтобы нам с тобой житья не было?

– Ясно, не хочу, – удивилась Женя, – кому ж такое нужно?

– Так вот. Я обязана подумать о тебе, позаботиться о твоей жизни, когда ты вырастешь. Ты видишь, она не в себе. Выписать ее я не могу, нет у меня такой возможности, права. Но я нашла обмен.

– Что нашла? – не поняла Женя.

– Обмен нашего жилья. Это здесь недалеко, в нашем же хорошем районе, на Озерковской набережной, на Балчуге. Правда, там нет ванной и телефона, но две смежные комнаты. Две! – И, видя недовольство на лице Жени, добавила: – Всегда приходится чем-то поступаться.

– А уборная там есть? – у Жени вырвался злобный смешок.

– Не говори глупостей!

– Ванной там не будет – я не хочу! Не поеду, – запричитала Женя.

– Ну теперь и ты, мне что, Тамариных слез мало? Ты не понимаешь, у нас будут отдельные жировки. Отдельные, слышишь? Я этого добьюсь. И после меня, большая комната, шестнадцать метров, как здесь, достанется тебе, а в проходной восьмиметровой будет жить Тамара. Всего двадцать четыре метра!

Женя действительно не понимала. Жировка какая-то… как это после нее? Бабушка была для нее бессмертной.

– Я туда не поеду! Ванной там нет.

– Ничего страшного, рядом Кадашевские бани. А сюда, в одну с ней комнату, ты никого не приведешь, никакой жизни у тебя не будет.

– Ну и что? – Жене просто хотелось ей противоречить.

– Это сейчас – ну и что? А года через три, через пять, когда тебе будет восемнадцать, двадцать, – бабушка вышла из себя. Только потом, спустя годы, Женя смекнула, что бабушка имела в виду не ее гипотетического жениха, а то, что Тамара вдруг еще раз захочет испытать судьбу и приведет в их комнату какого-нибудь типа, да еще с ребенком, пропишет его. – Я обязана о тебе позаботиться, огородить тебя от Тамары. Ты же знаешь, вся моя жизнь – сплошная забота о тебе.

– Да, это так, – Женя понимала, но почему-то бабушка с ее непрерывной заботой отталкивала ее от себя. – Но ведь начался учебный год, – пыталась отговорить ее Женя, – опять менять школу. Третья!

– Ну и что, твоя школа семилетка, и все равно придется переходить в другую, так какая разница?

Женя кочевряжилась, сопротивлялась еще с неделю, а потом сдалась. Впоследствии она всегда упрекала себя в том, что не хватило силы воли, характера отказаться наотрез, сказать, что она сбежит из дома, учинит над собой что-нибудь.

– Тебе не приходит в голову, – видя нарастающее недовольство внучки, как-то сказала Надежда Николаевна, когда они были одни, она занималась спешными сборами, – от Тамары можно всего чего угодно ждать, что с нее взять?

– Но почему? – недоуменно спросила Женя.

– Как почему? – Надежда Николаевна потушила окурок. – Ты задаешь странные вопросы. Почему люди такие, а другие вырастают совсем иными. Вот ты, например, хоть и строптивая (Женя себя такой не считала), но умненькая, – польстила она внучке, но ту ее лесть покоробила. – Ведь все было одинаковое, я вбухивала в нее те же книжки, тогда я была куда моложе, у меня было больше сил, и смотри, что в итоге вышло? – Она горестно вздохнула.

– Выходит, вы перестали понимать друг друга очень давно, – задумчиво, по-взрослому сказала Женя. – Но если так, как же она учит музыке, и дети любят ее? Значит, может.

– Да что ты! – отмахнулась бабушка. – Разве много преподавателей ходит по домам? Где найдешь? И за такие гроши…

Нет, не все было так просто. Женя ни в какую не желала расставаться со своим невероятным домом, второго такого она не видела в Москве, с башенками и старинными причудливыми эркерами, похожим на средневековый замок. «Нет, бабушка не поймет. “Ну и что?” – скажет устало-опустошенно; она, столь восприимчивая к слащавым пейзажам в ромашках, не хочет допускать что-то необыкновенное в собственную жизнь».

Женя звонила отцу, хотела узнать его мнение о переезде, об обмене, но Анатолий Алексеевич только отмахнулся; с годами он все больше отдалялся от нее, хотя могло бы быть наоборот. «Ну что я могу сказать? Не мне решать, я же не живу с вами», – напомнил он, дескать, и нечего мне лезть в ваши дела.

Она хотела попрощаться с тем местом, районом, где провела два года, не самые печальные в своей жизни, постоять на углу двух переулков возле Большой Полянки, где когда-то поджидала по утрам свою любимую математичку. Говорят, уволилась из их школы и след ее потерялся. Кажется, немного прошло времени, а она не могла представить, что сейчас встала бы здесь, как сирота, кого-то ждать. Вспомнила то алмазное утро, глядя на храм «Всех скорбящих», такой же монолитный, похожий на большой орган, способный одарить светом музыки еще не одно поколение ищущих утешения, иззябшихся людей. Ей даже сон приснился, что она стоит совсем близко к алтарю – страшно-то как! – и ждет причастия. Кто сотворяет наши сны? Может, не извне приходят они к нам как предзнаменование? А мы сами создаем и храним в пенале мозга – сущности сна, маленькие предтечи грядущего, бесконечную, путаную связь событий, эти прорехи, дырки в кружеве? И тогда на белых, непочатых страницах наших снов, только там, мы поголовно все становимся писателями, творцами, нечаянным Гофманом, и некто в расшитом камзоле, при шпаге, произносит из темноты: «Я – кавалер Глюк».

– Я хочу там побывать до переезда, посмотреть.