Страница 113 из 300
До шапки ли ей было? С непокрытой головой, что было тогда еще совсем не принято, Женя промчалась мимо Радиокомитета, оттуда, из этого кирпичного бастиона, выходили хорошо одетые мужчины, модно подкрашенные женщины, – многоэтажный остров совсем иной жизни.
Вот большая улитка, станция «Новокузнецкая», отделение находилось рядом с метро. Дежурный указал взбаламученной девчонке, куда идти. Участковый, бесцветный блондин средних лет, похожий на большой кусок сыра, сидел в прокуренном кабинете и подшивал бумажонки.
– Успокойтесь, садитесь, – удивленно сказал он, не глядя на Женю. – Что стряслось-то?
Женя плюхнула перед ним на стол свернутое трубочкой заявление, начала сбивчиво рассказывать:
– Вы знаете, какая у нас была хорошая квартира, на Малой Ордынке? Нормальные соседи были, а здесь ужас какой-то.
– А что переехали? – лениво спросил участковый.
– По обмену. Обменялись.
– Чего же вы хотите?
– Вы же прочитали? Эти выродки издеваются над моей бабушкой… надели на голову ведро.
– Хулиганство, конечно, я Барониной разъясню. Но где вы увидели выродков? Обычные наши рабочие люди. Вам сколько лет?
– Пятнадцать скоро будет. – Женя не понимала, куда он клонит.
– То-то и оно, что пятнадцать, несовершеннолетняя. Ваши показания не учитываются. – Крячко, такая была фамилия участкового, распатронил папиросную пачку. Вежливое обращение на «вы», обычно ей тыкали, не вязалось с жестким, безнадежным для нее, смыслом его слов. – Потом, вы родственница, внучка, говорите, опять-таки ваши обвинения в сторону соседки не воспринимаются всерьез. Кто-нибудь еще в это время на кухне находился? Из взрослых?
– Нет, – потерянно сказала Женя. – Что же, значит, я не могу заступиться за бабушку, когда на моих глазах… а потом, такое при людях не делается, – выложила она свой козырь.
– Всяко бывает, – уклончиво изрек Крячко, – вы же не отрицаете, что полезли на Баронину с кулаками? А если бы нанесли ей увечья? Думать надо. – «О чем тут думать?» Но Крячко скомкал листок и бросил его в корзинку. – Не могу дать вашему заявлению ход. А разъяснительную работу проведу. У вас все ко мне? – вопрос подводил черту под разговором.
Так Женя столкнулась с милицейской справедливостью.
7
Дни катились льдистыми голышами, летели суетливыми галками, с мушиной возней на кухне, копеечными распрями из-за платежей за тусклый свет, с редкими застольями кумовьев и сватов у Надьки, кончавшимися нестройным хоровым «камышом», под шум которого невозможно было учить уроки. Когда становилось тепло, из переулка, где трудилась Надька, несся невыносимый запах резинового клея, разной дряни, варева допотопной обувной фабрички.
– Зато в пятьдесят пойду на пенсию, у меня вредный цех, – говорила молодая бабеха, разливая в миски сваренный с вечера густой суп. – Чего лыбишься? – Зло поглядывала она на Женю с ее яичницей. – Мы – трудяги, у нас работа физическая, – и столько неистребимой гордости было в ее словах: вы – тухлая интеллигенция, а мы, понимай, соль земли.
Иногда Надька приносила домой коробки со списанной обувью – тоже подмога в семейном бюджете. Что Борис, муженек, плечистый бугай, – можно сказать, не видели его трезвым, – Надьку побивает, знали все, а тут спьяну он ее так разукрасил утюгом, что пришлось накладывать швы. «Посмотрите за малы́м, за Федькой», – как ни в чем не бывало попросила она Надежду Николаевну. Бориса замели мильтоны, отправили в КПЗ, а потом был суд, и ему впаяли срок. «Я его посадила, – говорила Надька, непонятно: то ли с гордостью, то ли с горестью. – Зачем он мне такой нужен? Ни на одной работе не держат, а еще руки распускает». – «Покидаешься мужиками, тогда узнаешь, как в одиночестве куковать», – бросила ей другая соседка, Валентина. К Надежде стал похаживать сантехник, всю зиму он чинил ей батарею. Вскоре после суда заявилась Борисова мать, ее свекровь, вытащила из-под пальто завернутый в тряпицу колун, стала дубасить в запертую дверь. «Сына моего засадила, стерва детдомовская! Мало он тебя утюгом учил, я тебя пришибу, слышишь? Не попадайся мне на дороге!» И снова – милиция, протокол, их с бабушкой вызвали свидетелями.
И смех, и горе. Среди этого трагифарса Женя быстро взрослела, набиралась хватки, сноровки, но все равно оставалась невспаханной целиной, тундрой неогороженной, как язвили соседки.
Тамара в своей восьмиметровке соорудила перегородку, образовался неуклюжий тамбур, куда она поставила гардероб, потому что в клетухе оставалось место только для диванчика и стола, на котором громоздилась ее отдельная посуда. И тут произошло неожиданное, сводящее на нет все потуги, перипетии с обменом, сам факт его. Тамара устроилась в детский сад на Сходне музыкальным работником с предоставлением служебной комнаты. Она преобразилась, просто цвела от радости, ее уже немолодое лицо постоянно освещала улыбка. Тамара приезжала вечером, не чаще раза в неделю, и поутру спешила к ранней электричке. Даже стала давать бабушке ежемесячно пятьдесят рублей со своей зарплаты, ведь питание у нее было казенное. «Ты что же, за столько лет не могла с дочерью разобраться, понять, что по ней, к чему тяготеет? – укоряла Женя Надежду Николаевну. – Что не надо было делать из нее лаборантку или толкать в музыкальную школу, она ведь не тянула…» – «Твоя правда, что поделаешь, оплошала».
Тамара оказалась человеком на своем месте, подменяла воспитательниц, получала премии и благодарности – и так больше шестнадцати лет. Перед днем рождения она спросила Женю: «Что тебе подарить? Швейную машинку или пишущую?» – «Конечно, пишущую!» – и минуты не колебавшись, ответила счастливая Женя, обрушив надежды матери и бабушки, что со временем она будет их обшивать, да и сама пообносилась. «Ты теперь почти уже невеста», – говорила Тамара. Ну и что? Пусть у нее не было лишней юбки или нарядной блузки, зато они с Тамарой пошли в комиссионку и притащили оттуда портативную машинку в черном скрипучем футляре. Теперь она стучала, сначала одним пальцем, на курсы не было денег, приходилось учиться самой методом тыка, и даже письмецо отцу отпечатала на желтой, как прокуренные зубы, клавиатуре.