Долгая жизнь камикадзе

– Это долго объяснять, надо касаться истории нашего рода, – не то чтобы заинтриговать, скорее, сказал, чтобы переменить тему.

«Так время же есть, расскажи», – хотела попросить Женя, но не решилась. Олег обитал на Домниковке. «Там до войны жил мой папа! – вырвалось у нее. – Увлекался плаванием, ходил на каток». Он в упор смотрел на нее, словно изучал худенькую, так просто, незамысловато одетую девчонку. Олег сказал, кто его отец с матерью, кажется, историки, – Женя помнила, потом забыла. «Как хорошо жить в нормальной семье!» Ей не хотелось рассказывать о своих разведенных, бедных родителях. Какое-то время Олег молчал.

– Ну, мне пора готовиться на выход, – он посмотрел на взрослые наручные часы (Женя о таких и мечтать не могла) и вернулся в вагон за сумкой.

«Неужели не попросит у меня телефон? – с отчаяньем подумала Женя, но не предложила сама записать. – Что же это? Он сейчас сойдет и все?»

– До свидания, Женя, – он легко встряхнул ее руку, легко спрыгнул с подножки на перрон. На перроне не было толпы, и Женя бросилась к окну, глядела Олегу в спину, пока он не скрылся за торцом вокзала.

– Не обернулся. А зачем? Даже телефона не оставил, – вырвалось у нее. А про себя подумала: «Наверное, у него есть девочка, другая девочка».

– Перестань расстраиваться, – бабушка обняла ее. – У тебя этих мальчиков еще столько будет, не отобьешься. Подумаешь, случайное знакомство в поезде.

Но Женя угрюмо молчала почти всю оставшуюся дорогу. Ей не нужны были другие, будущие, вилами по воде писаные, ей нужен был Олег. Какой он уверенный в себе!

Она удивлялась, удивлялась и сейчас, размалывая ногами ледяной орех пустыря, с его извилин считывались людские судьбы. Она вспоминала Олега нечасто на протяжении жизни, но глубоко и сильно, в разные годы: вот он закончил школу, на год раньше, чем она, поступил как хотел, в физтех? Конечно, не мог не поступить. Почему ей больше не встретился человек с такой редкой фамилией. Во всем большом городе? Во всем огромном мире? Чем так запал он ей в душу, чтобы долгие годы жалеть о не случившемся? Она бы не смогла этого объяснить ни через год, ни через десять лет, есть вещи, которые объяснить трудно вообще – душевную симпатию, иллюзорное ощущение общности.

Женя слонялась неприкаянно по вагону, нестерпимо было видеть укоризненную улыбку бабушки, как только та открывала рот, Женя вставала с полосатого матраса, расстеленного на лавке. «Да я не о том, не о том», – махала рукой Надежда Николаевна. Только радостная близость моря отвлекала внучку. И вот она увидела его совсем близко из окна, резко раздвинула занавески, словно могла вылететь через стекло туда, где ей мерещились крики чаек. Серо-синее, переливающееся, оно было накинуто на обыденную, скучную сушу, как волшебное покрывало, фата-моргана.

– Море! – закричала Женя так, что к ней повернулись сонные пассажиры.

Но скоро оно исчезло, и снова потянулись неказистые домишки, фруктовые садики.

– Скоро приедем, – утешала ее бабушка.

– А ты когда увидела море?

– Это было, по-моему, в Анапе, задолго до революции, лет шесть или семь мне исполнилось, представляешь, как давно…

Женя вспомнила бабушку в аккуратной матросочке, из толстого сафьянового альбома.

Наконец тарахтящий паровоз сбавил ход.

– Всё, Туапсе, – победно сказала бабушка, и они с нехитрой поклажей сошли с поезда.

– Пойдем, искупаемся, – приставала Женя.

– Ну что ты как маленькая, – урезонивала бабушка, – нам еще надо в автобусе добраться до Джубги. – Женя поморщилась.

Тряская душная колымага тащила их целый час по степи. В Джубгу приехали под вечер. В пятьдесят третьем году это был пыльный скромный поселок, где и могли жить бедные отдыхающие вроде них. В снятой половине дома томилась нехитрая мебель, пахло старым прогретым деревом, слегка колыхалась марлевая занавеска, совсем, как у них, на улице Дурова.

– Давай поужинаем, – сказала бабушка.

– Нет, – замотала головой Женя, – я есть не буду, пойдем на море, а то совсем стемнеет.

Она выхватила из сумки штопаное вафельное полотенце, одна нога ее уже была за дверью. Море колыхалось в окошке их жилища, совсем рядом. По тропинке, петляющей между мясистыми кустами отцветающей акации, они спустились на берег, море казалось другим, не тем, увиденным наспех из вагона. Оно менялось просто на глазах: темное, безбрежное, отдающее антрацитным загадочным блеском, оно властно влекло к себе, в свои глубины, откуда и вернуться уже невозможно. И сейчас, в ледяной обездоленности пустыря, бывшей промзоны, Женя ощутила теплый магнетизм моря; по его упругим соленым бокам хотелось хлопать ладонями, чтобы веселые брызги въедались в кожу, а собачьи языки волн лизали ее плечи.

– Так вот ты какое! – счастливо повторяла Женя, довольная первым знакомством, казалось, что и она, пришлая московская девчонка, тоже понравилась морю. Шелковые волны сами держали легкое тело, не то что в реке, наполняли радостью каждую клетку ее существа.

– Не вздумай плавать! – чуть ли не кричала бабушка, сама она стояла по пояс в воде, в самодельном сатиновом купальнике. – Окунулась и выходи, слышишь?

«И вот так будет всегда, каждый раз, – с обидой подумала Женя, – будет следить за любым моим шагом. Всегда».

Женя закинула голову: тонкий месяц с острым подбородком, совсем не такой, как в Москве, напоминал то ли стражника, то ли звездочета, рассеявшиеся облака уже высветлили Млечный Путь.

– Мала еще при звездах купаться, – словно ловя ее завороженный взгляд, сказала бабушка.

Женя растерлась полотенцем, натянула сарафан, поплелась домой. Море умной книгой шелестело за спиной.

Их отдых, их дни тянулись монотонно и радостно. Радостно, потому что каждое утро они с бабушкой отправлялись на импровизированный пляж, расстилали покрывало на мелкой гальке, купались, загорали, было жарко, не всегда хотелось обедать, и они поедали прямо тут, на берегу, сочные, с малиновым пушком персики и ранний виноград. Теперь она узнала море разным: утренним – прохладным, сверкающим золотыми искрами брызг, полуденным, похожим на большую, теплую чашу, закатным – ярко-розовым, пахнущим мякотью арбуза, и каждый раз она восхищенно думала: как малы люди со своими потугами, лодками, кораблями и как они счастливы, что у них есть море. На берегу не было Жениных сверстников, плескались дети поменьше и совсем малышня, ей не с кем было общаться, оставалась только бабушка.

Однажды, искупавшись, они бродили босиком по берегу, Женя призналась: