Долгая жизнь камикадзе

– Что значит, не поедешь? – строго спросила бабушка. – Пока еще я решаю. То благодарила, а теперь отказываешься. Ты не представляешь, какая там красота, море! Олю есть кому навещать.

В голове мелькнуло: навещать – от слова вещь, а какая же тетя Оля – вещь? Она ее любимая (после смерти тети Веры) тетка, столько сделала для них, Женя вспомнила и тяжело вздохнула. Ради нее она поступится морем и солнцем.

– Нет, я останусь, – она замотала головой. Видя, что внучка ни в какую, Надежда Николаевна сменила тон, приобняла ее. Ну хорошо, давай так договоримся: ты поедешь к Оле без меня, побудешь у нее подольше, посмотришь, как она, и сама решишь: ехать или нет. Слышишь –

сама

! Ты уже почти взрослый человек. – Бабушка ей польстила, она скрыла, что уже заказала билеты.

На другой день Женя, нагруженная всякими вкусными покупками, печеньем, яблоками, мармеладом, отправилась к Оле, в домишко, где прошло ее детство.

– Вот молодец, что приехала, Женечка! – обрадовалась Оля, с трудом вставая с постели. Женя заметила: что та еще больше осунулась за десять дней, пока они не виделись; казалось, ее кожа истончилась, как марля, пропускала свет, словно слабое сиянье исходило от морщинистого лица. «Нет, ехать нельзя, мало ли что…» – Чего это ты навезла? Мне не нужно, что у меня было, не съела.

Жене показалось, что тетя Оля знает про дачную историю, но говорить об этом не собирается, и мысленно поблагодарила ее.

– Тетя Оля, – нерешительно сказала она, – бабушка вот хочет на море поехать со мной. В Джубгу, – Жене снова почудилось, что Оля в курсе.

– Это очень красивое место! – оживилась Оля. – Мы с Верой, когда были молодыми, там бывали, плавали, загорали, ты обязательно поезжай.

Жене трудно было представить Олю и Веру, своих любимых теток, молодыми девушками, загорающими на песке.

– Но как же ты тут останешься? Одна?

– Не беспокойся, Женечка, я не одна. Ко мне приезжают, бывает медсестра. Месяц быстро пролетит, и не заметишь. Набирайся здоровья.

Женя колебалась. «Набирайся… а она догорит, угаснет, как тонкая свечка». От этой мысли сжалось сердце. Будто читая ее мысли, Оля приблизила к себе Женино лицо иссохшей рукой:

– Слышишь, поезжай, а то я на тебя рассержусь.

Женя просидела с Олей до вечера, пока белые вечерние мотыльки не стали биться в льняную занавеску.

И вот они отправляются в Джубгу, под Туапсе. Женя смотрела на подаренном ей отцом глобусе, но, ясно, ничего не нашла, даже маленькой точки. Двое с половиной суток в стучащем по рельсам поезде, с махиной паровоза, – из закопченной трубы вываливается ветвистый, едкий дым, а молодой усатый машинист ворочает кочергой уголь в топке. Женя никогда не ездила в дальнем поезде. Плацкартный вагон являл собой привал, маленькое стойбище с заспанными людьми в пестрых халатах, майках и шароварах – почти круглосуточную едальню с нехитрой снедью – жареной курицей, неизменными вареными яйцами, густо посыпанными солью мятыми помидорами, липким ситро.

– Бабуля, почему они так много едят?

– Дома не наелись, невпопад ответила Надежда Николаевна, махнула рукой.

Некоторые практиковали напитки покрепче, тогда начинался пьяный бестолковый разговор, потом нескладно затягивали песню. Первая стоянка поезда – в Туле – была несколько минут, и бабушка не разрешила ей выйти, но в тусклый проем Женя увидела другую, немосковскую жизнь, с привокзальными домиками, женщинами в платочках, ребятней, в надвинутых на лоб кепчонках, сермяжную жизнь, мимо которой, так же, как она, проезжали миллионы людей, мельком глядя, не фиксируя ее в своей памяти. Есть и есть, вот и всё.

– У нас такие хорошие места, – с гордостью говорила бабушка, – оба нижние, – но Женя с непривычки спала плохо, поезд не все время монотонно катил по рельсам, порой останавливался, резко трогался с места, как автобус, и вместе с ним вздрагивала Женя.

Это произошло на вторые сутки, когда уже проехали Курск, с горячей картошкой и хрустящими малосольными огурцами, когда Женя заскучала, погрустнела от этой движущейся клетки, ограниченной натянутыми проводами, столбами, отмеряющими километры одинакового бытия, ничем не затрагивающего Женю. Просто не верилось, что впереди будет загадка моря, манящая синяя стихия.

– Подожди, какая ты нетерпеливая, – увещевала ее Надежда Николаевна, – все в свое время.

Женя до поры вообще не замечала его, не сталкивалась в узком проходе и возле пахучего туалета; он сидел впереди за тонкой переборкой, перегородкой, его пьяный сосед что-то постоянно бубнил на одной ноте, помнится, место около них с бабушкой освободилось – кто-то сошел? – и тогда он, перекинув через руку брезентовую курточку, подошел и спросил: здесь свободно? Или: можно я с вами сяду? Какая разница! Они кивнули. Он сел на деревянную лавку, лобастый, крепкий паренек, больше похожий на юношу, чем на подростка из-за своей осанистости, сразу внушающей доверие, хотя уставившаяся на него Женя поняла, что они ровесники, может, он на год старше, не больше. До сих пор ее совершенно не интересовали мальчики. Он был в синей рубашке и выглаженных брюках, никакой поездной расхристанности.

– Меня зовут Олег, – по-взрослому сказал он.

– А меня Женя. Ты из Москвы едешь?

– Из Москвы.

– Вот и хорошо, подыграла бабушка, хотя чему тут было радоваться?

– Ты в каком классе?

– В седьмом.

– Я тоже в седьмой перешла. – Вот такой был совсем простой разговор. Женя не помнила, пили ли они чай, какое это имело значение, если с первых минут все перестало существовать, кроме них двоих, по крайней мере, для Жени. Он ехал один и не на юг, как она ожидала (каждый год море, надоело!), а к родным и скоро должен был сойти на станции со странным названием Иловайск.

– Пойдем в тамбур, – если бы Олег этого не сказал, она бы сама предложила, бабушка явно мешала, была лишней, могла что-нибудь спросить – надо отвечать.

И в тамбуре они простояли, похоже, не меньше двух часов, никак не замечая остановившегося времени, мужчин, выходивших в тамбур покурить.

– Моя фамилия Юргина, Женя Юргина, я живу в Замоскворечье, на Малой Ордынке, – сглатывая от волнения слова, говорила Женя, будто фразы из учебника, которые надо было перевести на английский.

– У меня фамилия посложнее, – улыбнулся Олег широкой улыбкой киноартиста, в его карих глазах сквозила симпатия: – Ковалев-Корчагин.

– А почему она у тебя двойная фамилия?