Долгая жизнь камикадзе

Махровая сирень, персиянка, подмосковная Шахерезада, опутывала жаркими чарами ветвей, переливаясь лилово-синими сапфирами, багряно-розовыми турмалинами, вся пенистая кипень переваливалась через заборы на улицу, и робко прислонилась к буйному великолепию белой овечкой, вплетая в него извилистые пряди, скромная, похожая на медсестру, белая сирень.

– Смотри, она живая! – задыхаясь от счастья, говорила Женя. – Сирень быстро осыпается.

Деревенские купальни утопали в набухшей солнцем воде, незлобно лаяли собаки в дощатых конурах. Теплоходик мягким толчком причалил к глинистому берегу, и они с нехитрой поклажей ступили на покатый склон в молодом клевере.

Женя уже думала, прикидывала, как она будет купаться, наблюдать жизнь кузнечиков и стрекоз в заливных лугах, узнает, где здесь лес, соберет гербарий. В маленькой соломенной шляпке с ленточкой она весело шагала рядом с бабушкой – картинка из детской дореволюционной книжки.

Их, совсем незнакомых, хорошо встретили. Улыбчивая хозяйка, полная женщина средних лет с грубоватым, но приветливым лицом, вытерла руки о передник и сказала, что они вовремя приехали, как раз к обеду, что у Жени будет своя комната с терраской, с сеткой от комаров на окнах. Ее пожилой лысоватый муж засмеялся, когда Женя ойкнула на басовитое мычанье пятнистой коровы, пощипывающей траву за бревенчатым домом.

– Сразу видать, городская, ничего, откормишься на парном молоке да свежих яичках. Свинью мы не держим, грязи от нее много и запах тяжелый. Заходите в дом, что вы стоите?

Для Жени началась увлекательная жизнь, полная маленьких событий, новых впечатлений. В доме было чисто, прохладно. Такой же пятнистый, как мать, телок Кешка тыкался ей в колени доброй детской головой, ждал Жениной ласки. Она как-то надела на его широкую переносицу соломенную шляпку, получилось очень смешно, она пожалела, что у нее нет фотоаппарата.

Анна Петровна и Павел Николаевич, еще на старые люди, нигде не работали, жили своим хозяйством. Прежде чем подоить Светку, корову, сноровистыми руками, Анна Петровна всегда ее гладила, приговаривая: умница, хорошая. Женя смотрела и думала: гладит, добрые слова говорит, а придет время, надо будет – отправит на бойню или сами расправятся и не капельки не пожалеют, ни чуточки. Как они так могут? Но думать об этом не хотелось, не хотелось зацикливаться на печальном. Молоко продавали соседским дачникам, и Жене доставалось. Бабушка, верно, не поскупилась, хорошо заплатила, ее кормили обильно и вкусно.

Дня через три-четыре, после обеда, не веранде, когда Анна Петровна наматывала на руки шерсть из клубка, ни минуты не сидела без дела, они разговорились. Женя рассказала, как их класс ходил на похороны Сталина, как она шла домой в одном ботике и сильно простудилась, а потом началось воспаление бронхиальных желез.

– Я и сейчас еще ПАСК пью, – опрометчиво добавила Женя.

Вечером Женю не позвали за стол, принесли ужин – простоквашу и ватрушку к ней в комнату, а наутро, отворачивая расстроенное лицо, появилась бабушка с большой сумкой, как она поняла, поговорить с Анной Петровной. Жене Надежда Николаевна махнула рукой, чтоб шла на террасу; в дверях вырос хозяин с раз и навсегда испеченным рабоче-крестьянским лицом, не проспавшийся, хмурый.

– В чем дело? – В голосе бабушки Женя почуяла недоброе.

– Надо было правду говорить! – донесся к ней на веранду хозяйкин нервический голос.

Бабушка тихо увещевала ее, и Женя не различала слов. Похоже, взрослые в который раз, не спросив, решают ее участь. Бабушка распахнула дверь, ее щеки горели.

– Собирайся, мы едем в Москву, обойдемся без их дачи… после поговорим.

Женя оцепенело складывала нехитрые пожитки: пару сарафанов, бельишко, парусиновые туфли.

– До свиданья, Анна Петровна! – растерянно попрощалась она. – Извините, если вы на меня обиделись. А за что?

– Не расшаркивайся, – грозно сказала Надежда Николаевна.

– Будь здорова, девочка… – Хозяйка со значением произнесла слово «здорова». – Вы ее плохо воспитали.

– А это уж не ваше дело! Она нормально воспитана, – запальчиво выкрикнула, бабушка, обхватила острые Женины плечи.

– А мы потом не приедем?

– Нет.

– Почему, бабуля? Мне понравилось. Здесь так хорошо!

Они вышли за калитку.

– Хорошо-то хорошо, да ты пришлась не ко двору! – Они зашагали к автобусной остановке. – Катер долго ждать, так доедем. – Было видно, что Надежда Николаевна отсрочивает неприятный разговор, собирается с мыслями. – Не огорчайся, милая. Они неинтеллигентные люди, мещане. – Надежда Николаевна всегда припечатывала этим словом недалеких, мелких людей. – Они вообразили, что у тебя открытая форма, ты можешь быть заразной, они позвонили, и сколько я им ни талдычила вчера по телефону, уперлись – и всё. Я им справку из диспансера привезла, видеть не хотят, стоят на своем: дескать, справка – это клочок бумаги. Ну а тебе не надо было говорить, что лекарство пьешь.

– Они бы увидели, – сказала разобиженная Женя, – что ж, мне надо было под одеялом его принимать?

– Тоже верно. Но ты не расстраивайся, слышишь? Что-нибудь придумаем, не останешься ты на лето в городе, а, Женька?

Женя в последний раз окинула взглядом привольную гладь канала. Стоявшие в тени березки сероватым телом напоминали городских девушек в бане. Хотелось прислониться к тонкому стволу и плакать долго, безутешно. Нет, жизнь решительно не задавалась.

3

Дня через два, видя Женино уныние, бабушка за завтраком сказала:

– Ну вот что, Женька, мы едем на Кавказ, на море, в Джубгу. У меня есть отложенные деньги, я переговорила с твоим врачом, море, солнце – это то, что тебе необходимо, ты отдохнешь, наберешься сил на зиму.

– А где мы там будем жить? – встревожено спросила Женя.

– Снимем поближе к морю, на юге все снимают, и в Джубге тоже. Незнакомое, нерусское слово лишь задело Женин слух, главное было – море, и оно уже радостно плескалось в ее сознании. Она наконец увидит море, сможет в нем искупаться, сбывалось самое невероятное.

– Спасибо, бабуля! – Она бросилась целовать Надежду Николаевну, но тут же замерла, задумалась. – А как же тетя Оля? Как же мы ее оставим?

– Месяц – это не так уж долго. – Надежда Николаевна потупилась. – Я ведь не виновата, что она не хочет ложиться в больницу, там был бы уход, я ее уговаривала. Наконец, Маруся есть…

Женя вспомнила физкультурную профессоршу, постаревшую, но все еще рьяную.

– Нет, бабуля, я не поеду, я и в городе могу…