Долгая жизнь камикадзе

…Странный старичок, уже совсем задыхаясь, донес ее до подъезда, но в квартиру подниматься не стал, как бы растворился в коричневой сгущенке наступающих сумерек; Женя даже поблагодарить его как следует не успела. Время, которое тот тащил ее с Каменного моста по Ордынке, схлопнулось, сплющилось, Женя хотела сказать: «Дедушка, а я тебя вспомнила, я тебя уже когда-то видела – один раз». У нее даже вырвалось что-то такое, и старик словно ответил ей: «Ну и хорошо, что видела, рот-то не открывай, помолчи, хворобу-застуду не впускай». Что он мог сказать отставшей от класса, замерзшей девчонке – что он бывалый, поднаторевший в разных веках и эпохах, ног под собой не чует, хочет как-то отвлечься; вот диво дивное, побывав в стране Кеме, в Египте в четырнадцатом веке до новой эры, узрев загадочного фараона – перед тем как того должны были превратить в страшную мумию?

Бабушка только руками всплеснула, увидев Женю в разорванном пальто и в одном ботике, слушая ее сбивчивый рассказ.

– Что ж ты не привела его к нам? Чаем попоить, да этому старичку надо памятник поставить! – сказала и бурно засуетилась над Женей.

Они с Тамарой быстро ее раздели, уложили, растерли предназначенной для компрессов водкой, насильно вливали в нее чай с медом.

Женя стала плохо спать. Это Тамара глубоко вздыхала, иногда даже вскрикивала, не просыпаясь; бабушка дышала ровно, с чувством исполненного долга, ежечасного, каждодневного, казалось, не оставлявшего ее и ночью. Жене в полусне уже не раз являлся большой скользкий кот, выросший Безымянка, догадывалась она, бродячий, гадящий, которого отовсюду гонят; он грозил ей человеческим пальцем на махровящейся лапе, да, прошло уже шесть или семь лет, Безымянка состарился или вообще сдох, смотрел на нее неподвижными злыми глазами и не спешил уходить, ни скрип соседской двери, ни шум спускаемой воды за стеной, не могли его испугать, и весь кошачий вид говорил – уйду, когда сам захочу. Кошки – особый народ, хозяева ночи, лунные блики вплетаются им в шерсть, перистые облака заворачивают и завораживают их. Совсем недавно Женя считала, что кошки умеют летать, но скрывают это; большими прыжками они выскакивают в форточку, не разбиваются, всегда умело приземляются на четыре лапы. Она не знала, что животные, как и сны, – отражение людей.

Женя погрузилась в леденящую колбу болезни. В эту прорубь она заглянула сейчас, устало замерев посредине пустыря, который ей надо было пройти, как путь из египетского рабства не за сорок лет, а за несколько часов, хотя это они и есть, ведь ей сейчас почти сорок. Квадраты, остовы заброшенных цехов промзоны, похожие на заледеневшие барханы, безглазые монстры; ей слышится рокот и скрежет устаревших механизмов, видится кожевенная фабричка без вентиляции, сотни погибающих, калечащихся, спивающихся людей, иные вешались прямо здесь, в подсобках – с тяжкого похмелья судьбы; ядовито-желтые, прокуренные тени, бедолажьи головы, это они взывали к ней из одичалой, смерзшейся земли, обозначали прошлое, указывали будущее.

Болезнь затянулась в узел, оказалась серьезнее, сильнее обычной простуды, не проходил сиплый кашель, хворь расправляла свои цепкие крылья. Когда спала температура и Женя смогла наконец встать, ее повели на рентген, обнаружилось никем нежданное осложнение – воспаление бронхиальных желез. Женя ощущала мучительную сладость болезни – бабушка квохтала над ней, приговаривая «для меня никого дороже тебя нет, ты поправишься, все будет хорошо, внученька», взбивала какао с маслом, покупала дешевую тогда красную икру, в школу Женя не ходила, пока решали, что с ней делать. Сидя у нее в изголовье, сентиментальная Надежда Николаевна почитывала ей «Неточку Незванову», иногда смахивая платком с вензелем непрошенную слезу. Маленькая соленая капля забиралась в глубокую морщину на щеке, Женя и не заметила, как бабушка состарилась, Женя не умела сочувствовать вымышленным героям из прошлого века и решительно говорила бабушке: «Нашла что читать, старье какое-то. Вот Сталин умер… неизвестно, что будет». – «Всё образуется, детонька, – не обижалась бабушка, ты становишься ершистая, как твой отец. Надо быть мягче, ты же девочка. Настоящие чувства – горе, любовь, сострадание – всегда будут. Их никто не отменит, никогда». Женя вздыхала и неохотно слушала дальше. Когда стало совсем тепло и на асфальте подсохли лужи, Женя все же пошла в розово-серое хмурое здание на углу Полянки, надо было заканчивать шестой класс. Но после уроков отправлялась в дневной санаторий на Мытной, там после вкусного обеда с яблоком вместо киселя она вместе с другими легочными подростками, спала два часа на большой застекленной террасе, согреваемая ярким весенним солнцем. Там, в «дневнухе», Женя с удивлением узнала, что есть дети куда более обездоленные, чем она. За одной девочкой, второклассницей, приходила горбунья-мать, уборщица, держа за руку бледного, как тепличный лук, мальчишку. Как выяснилось, они жили в подвале. Глядя на тоненького, одетого в старье ребенка, Женя перестала тосковать, что у нее нет брата.

Бабушка стала приносить домой работу – корректуру, да и Тамаре повезло с уроками. Это было кстати, потому что Женя из всего выросла, и получилось приодеться. Ей купили терракотовое приталенное платье, одно легкое, летнее с плиссированной оборкой, и туфли из свиной кожи на маленьком каблучке. Теперь она была ростом почти с бабушку, а Тамару она уже переросла.

– Бабуля, не перегружайся, да ну ее, сверхурочную, так проживем.

– Женя, чтоб пойти на поправку, нужны деньги, а мне для тебя ничего не жалко. Запомни, ради ребенка надо жертвовать всем, только тогда он вырастет хорошим человеком. Ты сама поймешь, когда станешь матерью.

Женя не стала и не поняла, не прочувствовала бабушкины слова.

Бабушкина сослуживица позаботилась, и Женю отправили в Хлебниково, на Канале, к знакомым знакомых, где она должна была пробыть лето.

Недалекая поездка на теплоходике по темно-зеленой, коричневой, уже летней воде восхищала Женю. До этих пор она только однажды каталась с Тамарой на прогулочном катере по Москве-реке.

– Смотри, бабушка, – восторженно восклицала она, – на берегу домики под черепицей, какие важные гуси высыпали, или это утки?

– Утки. – Надежда Николаевна сидела рядом с Женей на палубе, обняв ее за плечи, но думая о чем-то своем.