Страница 187 из 302
Я поднял взгляд и с удивлением обнаружил, что кругом стало темнее. Возможно, облака закрыли солнце и затянули крошечный просвет в виде ангела. Дворы-колодцы всегда грешили темнотой.
Но примечательным было другое. Двор внезапно поблек, а фигура Кшесинской, наоборот, проступила объемнее и четче. Так проявлялись фотографии на старых пленочных полароидах. Стих шум Невского, пространство окутала вязкая тишина.
Казалось, призрак балерины тянул из мира все цвета и звуки. Все живое.
– Но как? Почему это происходит? Если Институт следит за целостностью границы между мирами?
– Они могут следить за чем угодно! – нетерпеливо перебила Кшесинская. – Но дело остается прежним: примерно раз в сотню лет им удается скопить силы, чтобы нанести удар.
– Последнее наводнение случилось в тысяча девятьсот двадцать четвертом, – вспомнил я.
– А какой сегодня год? – невинно поинтересовалась Матильда.
– Двадцать четвертый, – цепенея, отозвался я.
Кшесинская охнула и поднесла пальцы к губам. Да так и застыла. Полупрозрачный мираж. Статуя из лунного камня.
– Берегись, дружочек! – схватив меня за локоть, горячо прошептала она, но от дыхания, поднимающегося изо рта, доносилась лишь холодная испарина. – Грядет что-то страшное. Вы должны защитить себя. И наш город. И людей.
– Как? Если мы не знаем, где ключи.
– Ты любишь кого-нибудь? – спросила она без перехода, резко, и этот напор лишал любого права на хитрость. На ложь или ошибку.
Я подумал о Наде, о родителях, даже о Раисе Пантелеймоновне. Подумал о театре, где проработал два года и чей коллектив воспринимал как маленькую семью. И кивнул.
– Хорошо.
Кшесинская хотела сказать что-то еще, но опять застыла. Глаза едва заметно поменяли выражение. В них появилась искра: смесь из трепетного желания помочь, горечи и неопределенной пока, хотя и озорной догадки.
– Части Ключа спрятаны в трезубце Нептуна. Я обещала Ники, что никому не скажу, где похоронена наша тайна. Ни в этом мире, ни в загробном. Но я могу дать подсказку. Трезубец Нептуна, запомнил? Между небом и землей. Потусторонним даже с их хитростями никогда до них не добраться. Потому что небо. Понимаешь?
Я кивнул. Хотя не совсем понимал.
– Спасибо.
– И еще… – Кшесинская привстала на цыпочки и быстро зашептала мне на ухо. Каждое слово будто впечатывалось в мозг, оставляя светящийся прохладный оттиск. – Выполнишь мою просьбу, когда найдете Ключ? – спросила она, закончив.
Я снова кивнул и брякнул раньше, чем вспомнил о предостережении Ярика никогда не заключать сделок с Потусторонними:
– Обещаю.
Бледные губы Кшесинской расплылись в лучезарной улыбке. Искренней и, будь она жива, совершенно растопляющей сердце.
– Так надоело здесь оставаться.
Я огляделся. Пространство вокруг посерело, выцветая до пепельной пергаментной хрупкости. Во дворе по-прежнему было тихо: ни хлопанья окон, ни голосов, ни шелеста шагов снующих туда-сюда жильцов. Подъездная дверь оставалась плотно закрытой, а арка подворотни – пустой. И даже шум близкого проспекта и крики вездесущих чаек, кружащих над городом в любой сезон, растворились, попав в вакуумную ловушку безвременья.
– Мне нужно идти, – сказал я, мягко высвобождаясь из хватки балерины.
Кшесинская надула губы, нахмурилась. На этот раз с затаенной в глубине души злостью.
– Может, останешься? Останься. Мне так долго было не с кем поговорить. А тут – родная душа, плоть от плоти. – Она странно облизнула кончиком языка губы. – Вижу, ты неглупый. И симпатичный. Поговорим о чем хочешь…
– Простите. – Я попятился. – Я не могу. Ключ…
– Ключ… – Кшесинская что-то вспомнила и мгновенно поникла. – Тогда оставь мне что-нибудь взамен. На память. – Она требовательно протянула руку, то ли желая опять коснуться меня, то ли ожидая подарка.
Я машинально прощупал карманы. В одном лежал амулет. Я вытащил его, взвесил на ладони. Заметил, как загорелись глаза Матильды.
– Подойдет?
Она цапнула амулет с раскрытой ладони, и тот скрылся в потайных прорезях ее платья.
– Я… мы найдем Ключ! Обещаю!
– Между небом и землей! – прокричала балерина мне вслед. – Не забудь!
Внезапный ветер унес голос в сторону, налетел на меня, подтолкнул в спину. Пользуясь моментом, я нырнул под низкую арку и, не оглядываясь, пробежал через первый большой двор до калитки на проспект.
Шагнул вперед и точно провалился навстречу улице. Треснула невидимая грань, отделявшая тихий дворик от живого мира повседневности, снующего сотней ног по тротуарам, подгоняемого гудками автомобилей и окликами зазывал с рекламными буклетами.
Я запнулся о выбоину в тротуаре и чуть не упал, но вовремя вернул равновесие. Обернулся, всматриваясь в скрытую решеткой полутемную арку.
– Вам подсказать что-нибудь? – спросил участливый голос.
Я заметил возле калитки женщину с собакой. Она рылась в кармане в поисках затерявшегося магнитного ключа, а мелкая собачонка крутилась между ног, путая их поводком.
– Н-нет, спасибо большое.
– А то у нас часто курьеры во дворе теряются, – продолжала незнакомка, не поднимая головы и то ли не слыша, то ли не принимая во внимание моего ответа. Ей было лет пятьдесят на вид. Химическая завивка превращала ее прическу в подобие объемной меховой шапки. Издалека было не отличить, настоящие это волосы или что-то вроде парика. В модном кислотно-розовом пуховике ее руки казались неповоротливыми, негнущимися. – Ничего сложного, но их как леший водит. То вход не могут найти, то нужную дверь, то выйти обратно. Всего два смежных двора, куда теряться?
– Но ведь теряются, – осторожно возразил я, чувствуя запоздалый страх, подкашивающий колени.
– Ага! Или призраки их уносят, – хихикнула собачница и тут же одернула питомицу, полезшую нюхать впечатанный в асфальт фантик: – Эля, фу!
Я не знал, специально ли она сказала про призраков или просто ляпнула первое, что пришло в голову, но по спине волной прошел неприятный мороз. Сразу на ум пришли слова и нежные поглаживания Кшесинской по руке: «Может, останешься? Вижу, ты неглупый. И симпатичный. Поговорим о чем хочешь…»
Я уже было открыл рот, на ходу формулируя вопрос, чтобы не показаться женщине странным, но произнести вслух ничего не успел. Откуда ни возьмись на меня вылетел Ярик и, подхватив под локоть, поволок прочь от входа во двор. Свободной рукой он держал подставку с двумя бумажными стаканами кофе и пакет из булочной.