Страница 186 из 302
Кшесинская оттолкнулась обеими ладонями и вмиг оказалась возле меня. Холодные бархатистые глаза уставились… нет, не в лицо – прямо в душу. Ростом прима-балерина оказалась значительно ниже меня, но вверх глядела так, словно готова была сию же секунду схлестнуться в смертельной битве.
Мне сделалось жутко под ее взглядом.
– Ваш праправнук. Я же говорил…
– Что тебе нужно?
– Не мне. Они нужны не мне.
– Ключи? – Кшесинская всплеснула руками, вздохнула резко, точно ахнула.
– Я пришел, чтобы поговорить, – сказал я, потому что понял: если промолчу, все пропало. Балерина исчезнет, растворится, и я останусь один. Ни с чем.
– Приходил тут недавно. Тоже за ключами.
– Кто?!
Матильда недоуменно пожала плечом. Будто такой вопрос ее удивил.
– Имеет ли теперь значение? Я послала его к черту! Без меня никому в целом свете не отыскать ключи! Не бывать иначе!
– Как вас нашли Потусторонние?
Кшесинская вспыхнула:
– При чем тут Потусторонние?
Я растерялся:
– А кто еще?
– Так ты не из Института?
Теперь Кшесинская выглядела по-настоящему удивленной, а странная логика ее перехода с Потусторонних на принадлежность к НИИ ГИИС ускользнула от меня.
– Нет. У моей подруги, – слово сорвалось с языка быстрее, чем я успел подумать о содержащихся в нем смыслах, – пропала сестра. И другие дети пропадают в городе. Потусторонние призвали Духа…
– Это в их манерах, – перебила Матильда. И вздохнула мечтательно. – Всегда хотела второго сына. Пока была молодая.
Стремительно подавшись навстречу, Кшесинская прильнула к моему боку, взяла под локоть. Матильда не была призраком в привычном, бесплотном понимании. Но холодом от нее веяло прямо-таки могильным.
– Василя. Басилевса.
– Почему же не завели? – осторожно спросил я, только чтобы продолжить разговор.
Она отвела взгляд:
– Война. Революция. Какие дети?
Балерина помолчала, кусая острыми зубками пухлую нижнюю губу. Продекламировала нежным птичьим голосом:
– От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
Я в потемках напевала?
[79]
[Иосиф Бродский «Представление».]
Балерина вздохнула поглубже. Крикнула пронзительно в высоту бетонного мешка двора:
– Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора», чтобы выпалить в начале непрерывного террора!..
Эхо подхватило и разнесло голос. Над далекой крышей послышалось хлопанье птичьих крыльев. Матильда очнулась. Выпрямилась. Поправила проеденные молью складки платья. И вдруг подавилась смехом:
– Мы любили друг друга! Мы так любили друг друга! – Раскинув руки в стороны, Матильда закружилась, мотыльком порхая вокруг меня. – Ты знаешь, что найти Ключ-от-каждой-двери могут только истинно любящие души? Те, которые предназначены друг другу судьбой?
– Это легенда? – припомнил я рассказ Гусева о ключах и аптекаре Вильгельме Пеле.
– Это истина! – Платье возмущенно подскочило, по инерции продолжая кружиться, хотя Матильда уже замерла, надменно вскинув точеный подбородок и расправив плечи. – Создатель ключей, как великий волшебник и алхимик своего времени, знал, чего ищет. И нашел. Формулу любви.
– Формулу любви? Как граф Калиостро? – Я проглотил нечаянный смешок, и правильно: Кшесинская предупредительно вскинула брови. – Но ключи?
– Что ключи?
– Пель спрятал их. Теперь прячете вы. Почему?
– Не знаю. – Балерина капризно дернула худым округлым плечиком. – Ключи от Времени-Пространства. Мы собрали их. За исключением пары частей. Удивительно: знатные, образованные семьи хранили их множество лет, сами того не подозревая.
– Сколько их? – подступился я с новым вопросом.
Кшесинская хитро сощурилась:
– Подумай сам хорошенько, – и взмахнула рукой. – А впрочем, если тебе суждено, то и так поймешь. Рано или поздно. Петербург – такой стихийный город. Недаром на излете восемнадцатого века его так полюбили алхимики, а следом – масоны и всякие прочие, служившие по большей мере Потусторонним. Кстати, мы с Ники были знакомы с одним алхимиком.
– С Вильгельмом Пелем?
– Смекаешь, – улыбнулась Матильда. – Правда, к тому моменту он был уже совсем плох. Делами аптеки управлял Александр, его сын. Титул колдуна он унаследовал вместе с лекарственным производством и алхимической лабораторией в подвале. Так вот… – Манера Кшесинской внезапно перепрыгивать с тему на тему напоминала мне старинный пластиночный проигрыватель со сбитой балансировкой иглы, то и дело скачущей с одного места пластинки на другое. – Вот. Но оба наперебой твердили нам про пятый элемент, без которого любое колдовство не имеет самой большой своей силы. Пятый элемент, кажется… – Матильда нахмурилась и потерла лоб. – Кви… кве…
– Квинтэссенция.
– Правильно. Но знаешь ли ты, что это такое?
Кшесинская прильнула ко мне и выжидающе уставилась в лицо своими черными, цвета бездны, выразительными и пугающими глазами в ожидании ответа. Я судорожно сглотнул.
– Любовь? – вспомнил я разговор с Гусевым и слова аптекаря о том, что именно любовь – ключ ко всему на свете.
– Бинго! – воскликнула балерина, радостно всплеснув руками.
– И где же эту любовь найти? – озадачился я.
– А вот этого я тебе, милостивый, не скажу. Да и никто не сможет. Собрать ключи было сложно. Очень сложно. И все равно они принесли столько несчастий. – Взгляд Матильды сделался рассеянным, смотрящим внутрь, в память минувших веков. – Как сейчас вижу его голубые глаза с таким добрым выражением. Я перестала смотреть на него только как на Наследника, я забывала об этом, все было как сон.
[80]
[Воспоминания из дневников Матильды Кшесинской.]
Его мать запретила нам видеться в доме моего отца. Мы встречались в карете, стоявшей в переулке. Он снял для меня дом. Знаешь, как он меня называл? Ангел!
– Что случилось потом? – быстро спросил я, пока Кшесинская вновь не ударилась в воспоминания.
– Революция. Война. Еще одна война, гражданская. Провокации от Потусторонних. Наводнение.
Она обвела рукой пространство, точно пытаясь обхватить весь мир или же попросту привычно кланяясь с театральных подмостков после выступления. Слова шли вразрез с ее поведением. Но, может, просто так было легче? Не настолько больно?