Страница 141 из 302
Повисло молчание. Слышно стало, как почти неразличимо скрипит паркет в соседней комнате – то ли бабуля решила пройтись, то ли невесомый дух дома или даже самого Времени заскользил по полу в своем полусонном бесконечном томлении.
Сделалось не по себе. Странное покалывание, как ощущение приближающейся сказки, скользнуло по спине. Я затаенно переводил взгляд с Гусева на ребят и обратно. Ярослав что-то усиленно соображал, покусывая изнутри щеку. Притихшая было Надя вдруг встрепенулась. Вскинула ладонь, похлопала по забытому на столе будильнику. Выдала сокрушенно и не совсем в тему:
– Опять сломался. Или батарейки…
Глеб Борисович хмыкнул и хитро прищурился. Ярик нахмурился. Глянул исподлобья и взял часы из рук Надежды. Покрутил.
– Не в батарейках дело. – Он снова покосился на Гусева. Тот загадочно улыбался.
Ярослав подтянул со стула свою сложенную куртку и, пошарив в кармане, вытащил на свет странного вида прибор. Продолговатый, зауженный с одного конца серебристый цилиндр напоминал обычный ртутный градусник, прозрачный спереди и матовый по задней стенке. Внутри поблескивала красной жилкой градуированная шкала. Конец прибора тихонько подрагивал.
– Зашкаливает, – обронил Ярослав, глянув на отметку. – Вы притянули сюда Изнанку.
– По косвенным признакам тоже можно было догадаться, – вздохнул Гусев.
Ярик хмыкнул.
– Что это? – сунула нос Надя.
– Фузеемер Кокса
[54]
[Фузеей в часовом деле называют механизм, предназначенный для выравнивания крутящего момента в механических часах и тем самый обеспечивающий равномерность их хода. Джеймс Кокс – выдающийся ювелир и изобретатель XVIII века. Его знаменитое творение – часы «Павлин» – стоит в Павильонном зале Эрмитажа. Можно предположить, что фузеемер Кокса – прибор, измеряющий равномерность хода времени.]
.
Надя изобразила понимание:
– Конечно. Я тоже о таком слышала… Дай потрогать!
– Смотри, не разбей, – предупредил Ярик.
Надежда увлеченно завертела незнакомый предмет, разглядывая его на свету.
Невольно проследив за ним взглядом, я тоже развернулся к окну и заметил наконец: сквозь кухонные занавески в окне угадывались все те же молочно-серые сумерки, которые мы с Надей застали по возвращении домой.
Я пригляделся. Что-то странное упрямо проявлялось сквозь знакомый, как собственные пять пальцев, пейзаж двора, царапало взгляд. Через несколько секунд до меня дошло – исчез ветер. Густые клубы облаков неподвижно стояли, пришвартованные к антеннам крыш, и напоминали инопланетные горные массивы. Трепетавшая под порывами строительная сетка замерла, вспучившись надутым парусом.
– Вы остановили время, – догадался я.
Но Ярослав возразил:
– Не совсем так.
– Во-первых, не «остановил», а немного оттянул приближение рассвета, – сказал Гусев. – Во-вторых, это вполне себе обратимо.
– Кру-уть! – восхищенно протянула Надя то ли в адрес прибора, то ли в ответ на слова Глеба Борисовича. Кажется, она единственная из всех присутствующих была в полнейшем восторге.
– Но как такое возможно?
Гусев покачал головой:
– Все еще сомневаешься?
– Да, в общем, нет… – Я пожал плечами.
– Верните, – со сдержанной вежливостью попросил Ярослав. – Вы же знаете, что Перепутье не игрушка.
– И знаю это получше многих. Сейчас все снова встанет на круги своя.
Директор отобрал будильник у Ярослава и на секунду прикрыл глаза.
– Положи мне руку на темя, пусть теперь остановится время на тобою данных часах
[55]
[Анна Ахматова «Поэма без героя».]
, – с усмешкой проговорил он вполголоса, нараспев, точно стихи. – Rapit hora diem.
[56]
[Час увлекает за собой день (лат.) (Гораций).]
Казалось, я расслышал тонкий щелчок на грани сна и яви. Отдаленный и потому нереалистичный, как раскат грома в жаркий летний день. Секундная стрелка на часах вздрогнула, дернулась и нехотя шагнула вперед. А вместе с ней распахнулся-порвался невидимый кокон, окутавший кухню со всех сторон.
Через окно хлынули звуки: гул близкого проспекта, шелест проезжающих машин, похожие на эхо гудки кораблей от недалекого речного вокзала. Звуки раннего
утра
.
– Ластонька, – обратился Глеб Борисович к Наде. – Не сочти за труд, сделай мне еще сладкого-сладкого чая. – И добавил уже куда-то в пространство: – Староват я стал для ваших фокусов.
– Сейчас. – Надежда деятельно запорхала по кухне.
Зашипела выпущенная из крана вода, громыхнула крышка фильтра, стукнул поставленный на плиту чайник. Каждый ненавязчивый шорох раздавался отчетливо, громко, будто подчеркнутый и выделенный из тишины. Темнота за окном быстро рассеивалась, плавно теряя насыщенность и уступая место свету.
– Перед рассветом самые темные часы, – поделился мудростью Гусев.
Я растерянно моргал, а Ярик спрятал в карман фузеемер и от нечего делать увлеченно перебирал пальцами по столу.
Гусев деловито покопался во внутреннем кармане пиджака и выудил за цепочку золотые часы. Клацнула крышка. В верхней части корпуса блеснул на миг кроваво-красный плоский камень.
Глеб Борисович сощурился над циферблатом. Сравнил движение стрелки с ходом будильника на столе.
– Так намного лучше.
– Круть, – уже не впервые протянула Надя, замерев с заварочным чайником в одной руке и чашкой Гусева в другой. – А вы только время останавливаете или еще что-то можете?
– Это не остановка времени в прямом смысле, – пояснил Ярослав, не оборачиваясь. – Скорее, переход на Перепутье. Маленький такой шаг туда, где еще остается видимость привычного мира.
– Очень понятно, – хмыкнула Надя, явно не понимающая, а оттого вновь недовольная.
– Кстати, а можно мне тоже чаю? – улыбнулся Ярик. – Кажется, лекция будет долгой.
– Правильно. Как известно, где кончается Время, часы не идут. – Гусев задумчиво постучал пальцами по столу, подпер рукой подбородок и уставился на меня, но вместе с тем куда-то сквозь.
Стало немного не по себе. Захотелось обернуться. Однако я сдержался.
– Время можно растягивать, замедлять, гнуть, сворачивать в петли, но все это имеет лишь кратковременный эффект. По-настоящему управлять временем, говорят, возможно только одним способом. С помощью так называемого Ключа-от-каждой-двери.
Ярик насторожился. Пожевал губу, нахмурился:
– Вы сейчас про Хлебникова?
– Еще раньше Хлебникова эту концепцию сформулировал и озвучил Вильгельм Пель