Страница 139 из 302
«Скорее все сюда! В метро!» – послышалось сзади, и меня подхватило и завертело в толпе бегущих людей. Я с трудом понимал, что происходит. В метро? Еще ниже под землю? Да и разве было у нас метро в двадцать четвертом году?
Я не успел разглядеть ничего за головами и шляпами горожан. Меня втолкнули в вестибюль, двери клацнули и сомкнулись. Свет, мигавший под потолком, погас.
В следующий раз я пришел в себя уже на платформе. Вокруг суетилась толпа. Я не мог разглядеть название станции: надписи плыли, стоило сфокусировать на чем-либо взгляд, хотя вот она – череда геометрически правильных, выверенных букв на соседней стене.
В какой момент меня перекинуло сюда? И как? Я завертелся по сторонам, силясь понять хоть что-то, но натыкался лишь на равнодушные взгляды. Казалось, никто, кроме меня, не замечает странностей. Я был словно в театре. Театре для одного зрителя.
Холодный пот скользнул по спине, оставляя липкую дорожку вдоль позвоночника. Я узнал место. Такую же станцию я видел в жутковатом сне про куклы позавчера.
Из облицованной кафелем стены сочилась черная вода. Ветвистая трещина разрубала станцию от земли и тянулась через потолок на другую сторону. Из расщелин сползала густая желеобразная Тьма…
Неожиданно окружающие замолчали и все как один повернули головы по направлению к тоннелю. Светя фонарями, из черной завесы перегона приближался к платформе дребезжащий состав. Напротив меня распахнулись двери. Повинуясь неосознанному стремлению, я шагнул вперед.
Люди чинно и как-то
механически
рассаживались следом, пока пространство между колоннами не опустело. Двери клацнули, дернулись, но так и застряли. Поезд чуть приподняло, качнуло и встряхнуло. Я зашатался и вцепился что было сил в ближайшие поручни. Глянул в окно.
Темнота, живая, сознательная, уже затопила канаву путей и лезла на платформу. Никто не обращал на нее внимания.
Антижизнь. Антисчастье. Чужеродное зловещее «анти», таящее неизвестность и – я чувствовал – смерть. Жуткую. Лютую. Мучительную. Каким мучительным должно быть полнейшее одиночество, когда не знаешь, есть ли кто-то рядом, услышат ли твой голос.
Я обернулся и увидел на сиденьях пластиковых манекенов с неподвижными лицами. Механические сердца с тихим шелестом шевелили шестеренками в груди.
Темнота перевалила через край платформы, заскользила по вагону черными змеящимися дорожками. Обжигающей болью лизнула ноги. Я вскрикнул, забился в угол, прижался к запертым дверям и зажмурился…
А когда открыл глаза, вокруг была кромешная пустота. Без света. Без ощущений. Вакуум.
«Следующая станция „Проспект Просвещения“», – прозвучал из динамиков мягкий мужской голос…
Я подскочил в холодном поту и резко сел на кровати, пытаясь отдышаться. Лампа больше не горела. Сквозь угловатое переплетение теней предмет за предметом проступал знакомый рисунок моей комнаты: вплотную придвинутый к подоконнику письменный стол, этажерка с книгами, огромный, как древняя скала, платяной шкаф. Понятная геометрия пространства, ровные,
неподвижные
стены.
В бархатно-синей лоснящейся темноте, красившей интерьер в монохромное полотно, каждая вещь в комнате выступала вперед, стоило задержать на ней взгляд.
Странно, почему еще не рассвело?
Я потянулся посмотреть на время, но не нашел на столе мобильника.
В голове стоял шум, неприятная на вкус сухость скрипела во рту. Мысли роились отрывистые, стремительные, но неразборчивые. Где-то мерзко тикали часы. Но сонливость и свинцовую усталость как рукой сняло.
Я спустил ноги на пол и обнаружил, что носки у меня насквозь мокрые. От них исходил характерный запах речной тины. Прерванный сон мутной водой колыхнулся на границе сознания, с жадным хлюпаньем намереваясь заглотить в себя без остатка.
Я вскочил и кинулся прочь из комнаты.
В кухне передо мной предстала воистину идиллическая картина: стоя под шумной вытяжкой, Надя виртуозно жарила домашние оладьи – пышные, на кефире, а Гусев лениво потягивал чай из блюдца – что называется, по-купечески. На тарелке в центре стола высилась горка румяных кругляшков. Рядом стояла початая банка варенья. Уж не знаю, откуда у нас взялось варенье явно домашнего приготовления.
– Вам сметаной полить? – спросила сестра у Гусева, не оборачиваясь. Со сковороды аппетитно шкварчало.
Заскрипел под моими шагами паркет, и Надя обернулась. Сестра была в домашнем льняном сарафане, который носила поверх футболки, от мокрых волос шлейфом тянулся аромат персикового шампуня. Бледные веснушки россыпью украшали щеки.
Удивительная открытость миру и способность сестры быстро вычеркивать из жизни все плохое и тут сыграла свою роль: Надежда выглядела румяной, бодрой и вполне веселой.
– Ой, Васенька!.. Глеб Борисович мне столько всего интересного рассказал. Про тебя. Про Петербург. Как я рада за тебя!.. И как завидую… Дай обниму! – И, обхватив меня руками и стараясь не испачкать, одернула саму себя: – У бабули там «творч
э
ский проц
э
сс». – Надя взмахнула кухонной лопаткой – жест виртуозного дирижера. – Так что будем потише. Выспался?
– Вы. Это были вы, – громко сказал я, оборачиваясь к Гусеву. – Наводнение в двадцать четвертом.
Глеб Борисович дожевал оладушек и с нарочитой поспешностью, выдаваемой за чопорную деловитость, вставил:
– Уточните век. Так уж вышло, двадцать четвертый год весьма притягателен для катастроф в нашем городе.
– Тысяча девятьсот. Вы упоминали его при бабу… тете Рае. Я видел сон. Я… все видел. Это вы подстроили. – Я ни на грамм не сомневался в правдивости своих слов.
– Вась. – Надя мягко тронула меня за рукав. – Ты, главное, не волнуйся.
Звучало так, будто она готовилась озвучить мне смертельный диагноз.
«Это первое видение? Или были еще?»
– опять кольнуло в памяти.
Гусев усмехнулся:
– Не я. Так проявляется Знание. Более оно не даст тебе покоя.
– Но вы знали? – уже осторожнее попробовал я. – Что так случится… Поэтому и отправили спать.
– Догадывался, – не стал лукавить Гусев. – Зато как доходчиво, согласись! Город показывает тебе свои видения, о прошлом и иногда будущем, чтобы ты понимал, находил и предотвращал катастрофы разного масштаба. Другие сенсоры чувствуют подземные водные токи, умеют находить и латать раны Города, чтобы Тьма не вырвалась бесконтрольно на поверхность. Таких называют лозоходами.