Страница 138 из 302
– Поспи, парень, – распознав мою усталость, посоветовал Глеб Борисович. – Кажется, сейчас не самое лучшее время для подобных разговоров. Как бы ни считала Рая. Но напоследок добавлю еще: знание – не самая большая проблема. Великая трудность – бездействовать, когда знаешь больше остальных. Обсудим это позже.
Я устало зевнул, прикрывая рот ладонью, поднялся из-за стола:
– Но как же…
– Поспи, – повторил Глеб Борисович уже настойчивей. Мне показалось, голос директора музея распался на множество отдельных шепотков, зазвучавших в голове наподобие тревожному, но в то же время убаюкивающему шороху осенней листвы.
Заскрипел паркет, и в кухню любопытно заглянула Надя. Сестра тащила из гардеробной в кабинет портновский манекен. Я инстинктивно шарахнулся прочь от куклы, но быстро опомнился.
«Все в порядке, приятель», – мысленно сказал себе. В самом деле, что-то я вышел из эмоционального равновесия в последние дни. Еще и недосып.
Разминувшись со мной в коридоре, Надя удивленно округлила глаза:
– Вась, ты куда?
– Устал, пусть поспит, – в третий раз, на манер заклинания, произнес Гусев.
Надежда нахмурилась, но спорить не стала.
– Еще чаю? – быстро переключаясь между настроениями, весело предложила она.
Гусев приветливо улыбнулся в ответ:
– Если что посерьезнее найдется, то не откажусь.
* * *
В комнате забыли прикрыть форточку, и ветер разметал по всему полу листы театрального сценария. Я зажег светильник над столом. В свете единственной лампочки усеянная бумагой спальня выглядела до странного атмосферно – как в спешке покинутое убежище. Или кабинет писателя-меланхолика.
Не глядя смахнув с покрывала несколько страниц, я уселся на кровать и уставился в пол. Знакомые вплоть до царапин на обоях стены мягко окружали безопасностью и твердой неприступностью. Впервые за последние пару дней я почувствовал себя защищенным.
Возле ног покоился сброшенный листок. Сквозняк задирал верхний угол страницы. Нижний я придавил пяткой.
С раннего детства привыкший автоматически читать все, что попадается на глаза, я прищурился. Ровная череда букв подбадривала:
«Не грусти. Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно».
[52]
[Здесь и далее цитаты из «Алисы в Стране Чудес» Л. Кэрролла, пер. Н. Демуровой.]
– Думай о смысле, а слова придут сами, – хмыкнув, отозвался я цитатой на цитату, подобрал листок, свернул и зачем-то сунул под подушку. И повалился на нее следом, даже не утруждаясь откинуть одеяло.
По ногам скользнуло холодом, но я уже не придал этому значения. Тяжелая усталость грузно придавила к кровати, у меня не оставалось сил ей сопротивляться.
Секунду побалансировав на границе яви и теплой, шерстяной темноты сна, я мысленно шагнул вперед и ухнул в тягучую, завораживающую невесомость без мыслей, забот и тревог.
Вдогонку с кухни послышались голоса: взбудораженный любопытством Надин и спокойный ровный Гусева. До меня долетали только интонации, без слов и смыслов. Не просыпаясь окончательно, я накрыл голову второй подушкой, прячась от звуков.
К удивлению, голоса не исчезли. Наоборот, сделались громче, четче, настойчивей. Из двух они размножились до четырех, потом до восьми. Слились в бесперебойный ропот толпы. Да сколько ж можно?!
Мне казалось, я ворочался так и эдак минуты две, потом откинул подушку и резко сел…
В лицо ударил свет: царапающий глаза, яркий, словно гранулированный, выбеленный до черствой безжизненной сухости.
«Ты не стучи. Толкай ее! Толкай!»
Сморгнув сонную пелену, обернулся на звук.
…Я стоял посреди смутно знакомой улицы. Ноги почему-то оказались по щиколотку в воде. В лицо мне дул пронзительный ветер, и непонятно откуда доносились человеческие голоса, путаясь и мешаясь друг с другом. Слов я не различал.
От силы встречных порывов хотелось зажмуриться. Глаза неистово слезились, картинка плыла. Я прикрыл ладонью лицо. И понял, что все-таки сплю. Иначе откуда взяться улице, воде, чужим голосам?
Соленый морской привкус вяз в набравшем влаги воздухе. Стального цвета давящее небо угрожающе проносилось над головой жидкими клубами туч. Гладкие булыжники мостовой выскальзывали из-под ног.
Шагах в десяти двое крепких мужиков в плотно запахнутых тулупах толкали перекошенную набок телегу.
«Крепче ее! Да не тяни! От себя».
Странный сон. Такой явственный.
На поверхности воды покачивались чурбачки. Деревяшки бились друг об друга с гулким стуком сталкивающихся бильярдных шаров. По мутному отражению шла тревожная зыбь.
Вокруг суетились люди: выламывали нижние решетки, передавали друг другу вещи, спасали имущество и домашних животных, брали на руки плачущих детей. Один я стоял столбом, и никому не было до меня дела.
Стремительные потоки заливали подвальные окна. Течение уносило прочь все, что успевало подхватить по дороге: обломки ящиков, продукты, мелкую утварь и сорванные ветром афиши.
Я невольно проследил взглядом за одной – кажется, театральной – и увидел цифры: 1924.
Запоздалое понимание происходящего вспыхнуло в голове яркой лампочкой, и в то же мгновение со стороны набережной раздался оглушительный выстрел. Стреляли из пушки
[53]
[Наводнение 23 сентября 1924 года известно как второе по высоте в истории Санкт-Петербурга, уступив лишь наводнению 1824 года, когда уровень реки поднялся на 369–380 сантиметров выше ординара. В полдень задул сильный западный ветер, и вода в Неве стала быстро прибывать. В 13:20 пять выстрелов пушки в Петропавловской крепости обозначили подъем воды на 5 футов. После выстрелы раздавались каждые полчаса, а затем и вовсе каждые 15 минут. Распространенные тогда в городе торцовые мостовые, сложенные из дерева, оказались уничтожены; их деревянные шашки вместе с уплывшими дровами заполонили улицы и перекрывали движение даже после ухода воды.]
.
Вода стала подниматься быстрее, подползла к коленям. Странная была вода: электрически жгучая, холодная, пронизанная недоброй темнотой. Ноги в ней немели, не чувствуя земли, и не слушались, как часто бывает в кошмарных снах, когда пытаешься бежать, но не можешь сделать и шага.