Страница 137 из 302
– Тот Потусторонний, – начал я. – Он сказал странную вещь. Что Марго – медиум. А еще раньше говорили, что…
Я вспомнил визит на фабрику медицинских пособий и рассказ Ярика.
«Это первое видение?..»
– Вот тут мы и подходим к самому главному… Чай? Остынет совсем, – кивнул он на мою чашку, к которой я даже не притронулся.
За время разговора чай начал покрываться тонкой коричневой пленочкой. Стараясь не потревожить ее, Гусев потянул на себя блюдце.
– Вот это, – показал он, – очень похоже на наш город. Мы живем сверху, балансируя на тонком льду. Но иногда граница с потусторонним истончается. – Директор плашмя шлепнул ложечкой по застывшей чайной пленке. Несколько брызг разлетелись по скатерти. Со дна взметнулись чаинки. – Беречь и соблюдать баланс – вот главная задача Института. Магии не должно быть слишком много среди людей, а на Перепутье не место излишней, хм, человечности. Но изолировать два мира друг от друга… Нет, не выйдет.
– И простые жители знают о Перепутье, Потусторонних и прочем?
– Не все. Иначе бы мы не вытаскивали столько случайных туристов из провалов на Грибоедова.
[51]
[Канал Грибоедова в Петербурге славится своими аномалиями. Проток пересекает 21 мост, и, чтобы попасть на другой берег, обыкновенно нужно пройти вперед не более пяти минут. Но очевидцы аномалий уверяют, что долго не могли перебраться с одного берега канала на другой и бродили туда-сюда в поисках моста. Другие утверждают, что дома на набережной канала Грибоедова порой меняют свой облик, а гуляя рядом с водой, можно оказаться в совершенно незнакомом мире, напоминающем некий альтернативный, знакомый и одновременно чужой, город.]
Кто-то всю жизнь живет, не догадываясь о соседстве с Потусторонним Перепутьем. Кто-то догадывается, ищет ответы и порой даже находит. А некоторых особенных для себя людей Город выбирает сам. И направляет им знаки: тайные послания, случайные подарки и неслучайные намеки, пытаясь поставить на путь служения себе. Если до претендента долго не доходит, в дело пускаются более радикальные методы, вплоть до полной потери привычного образа жизни. – Наверное, Гусев заметил тревогу в моем взгляде, потому что спешно добавил: – Но это редко. Обычно поисковые группы Института быстро находят новичков, и тогда повторяется такой же разговор, который ты слышишь сейчас. Еще для обеспечения порядка мы, конечно же, контактируем с полицией и другими службами…
Глеб Борисович помешал остывший чай и отложил ложку.
– Как находят?
– По пространственно-временным искажениям, которые вы, – суставчатый палец директора завис напротив моего носа, – притягиваете как магнит.
Я на секунду зажмурился и затряс головой. Не понимаю.
Гусев сжалился:
– Вы живете на грани: то провалитесь на
ту сторону,
то вынырнете обратно. Как поплавки. Если вовремя не засечь вас и не объяснить, что происходит, то вскоре на Перепутье станет одним Потусторонним больше. Реальность просто вычеркнет вас как лишних.
По спине скользнул холодок, как тогда, в кафе, при виде троих незнакомцев с нашивками Института гипотетической истории.
«Они все равно не могут быть нашими. Даже потенциальных сенсоров в городе наперечет. И все выявлены Хранителями чуть ли не с младенчества…»
«Значит, Хранители ошиблись. Они ж тоже люди».
– Но лично я ничего не умею.
– Смотри внимательно.
Гусев жестом показал мне подождать, затем в несколько крупных глотков допил второй чай, подцепил из выставленной Надей вазы с конфетами замусоленную карамельку и положил на скатерть – медленно, чтобы я видел. Затем со стуком перевернул чашку донышком вверх, накрывая леденец. Сосредоточился и коснулся кончиками пальцев фарфорового купола.
Легкая вибрация волной всколыхнула стенки. На несколько секунд чашка превратилась в средоточие дрожащих изображений – так проекции, наложенные друг на друга, создают в воздухе трехмерную иллюзию. Не более чем обман зрения.
Рука Глеба Борисовича прошла через фарфор свободно, как сквозь воздух. Пальцы подцепили конфету и покатали между подушечками, поднеся на высоту моего носа.
– Когда-нибудь и вы так сможете. Если потренируетесь, конечно. – Гусев опять сбился на «вы».
Я взялся за чашку и стукнул о стол, желая убедиться в ее прочности. Раздался тонкий, обиженный звон…
«Ты уверен, что пространство менялось само по себе, а не именно когда ты с ним взаимодействовал?»
– спросил Лёня на парковке возле «Севкабель Порта».
Жар подкатил к щекам. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Или, как минимум, сделаться невидимым.
Гусев болезненно поморщился:
– Китайский фарфор, Василь Наумыч. Неужели нельзя было помягче?
Я промолчал. Похожая на сломанную сушку ручка чайной чашки осталась у меня. Я рассматривал ее, словно пытаясь найти в разбитых частях утраченное понимание реальности.
На автопилоте поднялся, вынул из-под раковины мусорное ведро и принялся тщательно собирать со стола осколки.
Гусев наблюдал за мной со смесью снисходительности и сдержанной веселости, давая время привыкнуть, принять. Осмыслить.
– Ловкость рук и никакого… кхм…
– И никакого мошенничества, – эхом отозвался я.
Привыкнуть к странностям, что так бесцеремонно – не снимая уличной обуви – ворвались в отлаженную до мелочей повседневность. Не идеальную, местами очень заурядную, не всегда приятную и легкую, но
понятную
. Свыкнуться с ними было трудно. Труднее, чем я думал.
Оставив наконец ведро, я снова сел напротив. Точнее, почти рухнул на стул и, упершись в стол локтями, уронил голову на ладони.
– Как мне теперь?.. С этим?.. – Я запутался в словах, так и не решившись произнести пафосное: «Как мне теперь жить со всем этим?» Я и без того вел себя последние дни подобно безропотно ведомому на заклание барашку. Не хватало еще прослыть нытиком. – Я не просил.
– Боюсь огорчить, но почти никого не спрашивали.
Секунд десять стояло молчание. Я лихорадочно соображал, что ответить. Мысли не клеились друг с другом, расползались, как вязкое дрожжевое тесто. Зевота напирала изнутри. Хотелось привалиться к стене, закрыть глаза и не открывать их до скончания веков.
Ну или хотя бы пару часиков…