Страница 136 из 302
– …это Перепутье – место, куда реальность вытесняет все отжитое? Так сказать, изнанка жизни? Место забвения?
– Не просто отжитое, а ставшее внезапно ненужным. – Глеб Борисович потянулся и пощупал листья засохшей герани, стоящей на подоконнике (еще один забытый Надин горшок). Встряхнул рукой, так как на пальцах осталась серая пыль от раскрошенного листа. – Все, что проваливается на Изнанку, оставляет в этом мире лишь горстку серого пепла. – Глядя на герань, Гусев невесело усмехнулся: – А мы потом удивляемся: где же та вещь, про которую сто лет не вспоминали. И почему в квартире постоянно так много пыли, несмотря на уборку!
Надя потупилась и отступила от окна. Опасливо покосилась на бабулю: не решит ли та прямо сейчас проверить жилище внуков на чистоту, чтобы посетовать на нашу несамостоятельность еще и в этой области?
Но Раиса Пантелеймоновна слушала не перебивая. Гусев продолжал:
– Предметы, города, люди. Кто угодно рано или поздно умирает, оставшись без внимания и любви и потеряв последнюю цель существования. Такие вещи исчезают сами или же становятся легкой добычей для звездной плесени. Что, впрочем, ни к чему хорошему тоже не ведет. Как говорится, то, что с рождения было бессмысленным, может истлеть без следа…
– Похоже на слова песни. – Надя радостно щелкнула пальцами. – Кажется, я слышала ее.
[50]
[Это действительно слова песни Ясвены «Я буду с тобой».]
Гусев продолжил:
– Про древних обитателей Перепутья вы наверняка уже знаете.
– И даже видели сегодня одного, – пробормотал я. Вновь отчетливо поднялись из памяти тяжелый влажный воздух цветочного магазина и кучка такого же, как на цветке Нади, сизого пепла, оставшаяся на месте Потустороннего франта в карнавальном костюме. – Поверить не могу.
– Я вот только не понимаю, – произнесла Надя тоном стендап-комика, – почему я из кожи вон лезу, чтобы организовать себе интересную студенческую жизнь: на всякие мероприятия хожу, в самодеятельности дурацкой участвую, а стоит кому-то лишь выйти за порог, так он вляпывается в истории, что даже голливудским сценаристам не снились! Уму непостижимо!
И хоть в голосе сестры звучало больше искреннего восхищения, чем недовольства, бабуля подала голос:
– Надежда, – сказала она спокойно, ровно, не теряя присущих ей самообладания и достоинства. – Тебя становится слишком много…
И Надя – моя удивительная Надя, которой палец в рот не клади, – внезапно потупилась, даже чуть съежилась под осуждающим взглядом Раисы Пантелеймоновны и покорно отступила от стола:
– Да, бабуль.
– Пойдем, поможешь мне в мастерской. Я принесла несколько отрезов ткани на новое платье, не могу выбрать лучшую. – При слове «мастерская» меня слегка передернуло. – Может, и тебе скроим что-нибудь… – Тетя Рая не стала договаривать, поддела изящным ногтем кружевную вставку на корсете Надежды и брезгливо поморщилась, отчего сестра зарделась весенней розой. – Стыд и срам.
– Но… – попробовала возразить Надежда, однако попытка не удалась.
– Пойдем. Оставим мужчин одних. Пусть обсудят свои «цацки».
– Да, бабуль, – эхом отозвалась сестра.
Семеня вслед за тетей Раей, Надя скрылась в коридоре, и я услышал, как хлопнула дверь в кабинет отца: просторный, с большим окном, но чуть захламленный, похожий на шкатулку с многочисленными сокровищами из путешествий. В отсутствие родителей бабуля использовала его в качестве мастерской.
На столе остался чайник – округло-стеклянный, прозрачный, с деревянной гладкой крышкой и медовой, набравшей янтарного сияния заваркой внутри. Несколько мелких цветочных лепестков кружили плавный вальс.
– Все эти новомодные френч-прессы совершенно не позволяют вкусу чая раскрыться. Не то что старая добрая классика. – Гусев разлил заварку по чашкам. – Давай зайдем с другого конца. Задавай любые вопросы, парень, – предложил он, проводив взглядом Надежду и тетю Раю. С уходом последней говорить ему стало заметно проще. – Все, чего не спрашивал раньше. Чувствую, сегодняшним мероприятием ты заслужил ответы.
«Я заслужил ответы как минимум той сценой с Вольдемаром», – подумал я, хотя Гусев, конечно же, не ее имел в виду. Откуда ему знать про цветочный?
– Только три? – невольно поддел я.
Гусев оценил иронию – расплылся в улыбке:
– А говоришь, ничего не знаешь. Валяй!
– Что это за… обряды? – начал я без переходов. – С музыкой, керосинками, песочными часами… – Первыми пришли на ум странные атрибуты допроса.
А еще тень Вольдемара, пляшущая в освещенном круге под лампой. Бесноватая, дикая.
Потусторонняя.
И все же интересно: видела ее Надя или нет?
– Примордо… ди…
– Примордиализация, – поправил директор музея. Бесшумно отхлебнул из чашки. Прищурился чуть лукаво, точно входя во вкус нашей странной «лекции» по альтернативной истории. – Тут важно понимать истинную суть Потусторонних. Как существа, оказавшиеся узниками Потустороннего Перепутья – месте без Времени, как ты, наверное, помнишь, – они со временем, извини за каламбур, научились подчинять себе его законы. – Он задумчиво покачал чашкой. – Растягивать, замедлять, ускорять, пускать вспять, замыкать в кольцо. И, придя в наш мир – то самое возрождение, о котором ты наверняка тоже слышал, – они приносят с собой свои способности. А нрав у бессмертных непростой, шутки своеобразны, поэтому при общении с обитателями Перепутья важно замыкать в кольцо что-то другое. Иначе они замкнут Время. Все просто и изящно. Как и должно быть. Надеюсь, я достаточно понятно изъясняюсь?
– Вполне, – отозвался я.
Пока я приходил в себя, придавленный новыми сведениями, Гусев добавил:
– При этом нельзя упустить из виду, что не зря используются именно песочные часы: движение кварцевых частиц из одного сосуда в другой – процесс, кхм, схожий с природными перемещениями материи. А на это они не способны повлиять. Как и на воду из реки, хоть она и является источником их силы.
Гусев снова глотнул чай, выпукло обозначая паузу, чтобы я взял слово.
– Красивая сказка, – наконец сказал я хмуро, чисто из вредности.
Отрицать очевидное было глупо. Я вернулся мыслями к позавчерашнему дню, когда самой большой своей проблемой считал невозможность взять выходной в день грядущей премьеры «Алисы», и чуть не рассмеялся.
Но сдержался: смех мог бы получиться слегка нервным.
– Сказка – ложь, да в ней… – с усмешкой проговорил Гусев. – Дальше?