Страница 135 из 302
От бабушкиной заботы, всегда возникавшей стремительно и внезапно, как тайфун, слегка веяло жалостью и высокомерием. Уж слишком привыкла она, воспитанная, со слов Раисы Пантелеймоновны, в «классической семье», к строгости порядков и образцовому следованию правилам.
– Садитесь, мальчики. В ногах правды нет.
Где-то я это уже слышал…
Раиса Пантелеймоновна похлопала ладонью рядом с собой, приглашая меня сесть. Я машинально опустился – почти упал – за стол. Гусев устроился на стуле с другой стороны. Я оказался как бы зажат между бабулей и директором музея.
– Кто вы? – неудобно поерзав, спросил я, поочередно заглядывая в глаза сначала тете Рае, потом Гусеву. – Даже не так. Кто такие Хранители?
– Вот ты сам и ответил на свой вопрос, – добродушно усмехнулся Глеб Борисович. – Мы и есть Хранители Института гипотетической истории, продолжатели дел его главных основателей.
Снова
мы
…
– В смысле?
Прерывая едва начавшийся разговор, позади бодро скрипнул пол. Вытирая руки и лицо свеженьким полотенцем, в кухню вошла Надя.
– Гарью все провоняло, – пожаловалась она безадресно. – Чуть попозже голову вымою, не могу. Вась, ты чай гостю предло… – Она прикусила язык, потому что заметила Раису Пантелеймоновну. Сестра ойкнула и уронила полотенце, но подбирать не стала. – Бабушка?
Тетя Рая с деланым оскорблением схлопнула веер. С таким звуком, точно отвешивала кому-то заслуженную пощечину.
– Ужасное, ужасное слово! Сколько раз повторять: не хочу его больше слышать. Никогда. Иди сюда. – Бабуля привстала и церемонно обозначила тройной поцелуй в обе щеки, едва ли на самом деле касаясь напомаженными губами Нади.
– Но, – Надя оглядела нашу странную компанию за столом, чуть задержалась на куче бумаг, – что у вас за консилиум тут?
Я покачал головой: «Не спрашивай».
– Понимаете, Надежда Наумовна… – начал Гусев, но не успел договорить.
– Давайте не будем распыляться по мелочам… Простите, но в этом доме вообще предлагают гостям чай? – возмутилась тетя Рая, впрочем, совершенно не меняя громкости голоса. Пустая суета и шум не были в ее манерах.
Надежда торопливо подорвалась с места:
– Да, бабуль… Ой, теть Рай, сейчас…
Она засуетилась возле плиты, захлопала дверцами шкафов. Тонко зазвенели блюдца – сестра достала с дальней полки лучший чайный сервиз из фарфора, привезенный родителями из экспедиции в Китае.
Надежда Пантелеймоновна мгновенно успокоилась, переложила веер и устроилась поудобнее на плюшевой кушетке. Махнула нам, мол, продолжайте.
Гусев радостно ухватился за тему:
– Кстати, в китайской церемонии приготовление чая считается своего рода ритуалом очищения и подготовки духовного сознания к вкушению природных даров. Знаете, происходящее сейчас с городом напоминает мне один из таких ритуалов: старое бьется насмерть с новым, и победитель готовится испить соперника до дна. Все смешалось, как слоеный пирог… Кстати, – обратился Глеб Борисович к Наде, – а у вас есть что-нибудь к чаю?
– Найдем, – бросила Надя и еще активнее захлопала дверцами ящиков в поисках остатков позавчерашнего магазинного рулета.
Раиса Пантелеймоновна поджала губы – рассеянность Гусева ее явно раздражала:
– Господи, как издалека ты всегда заходишь. Практически с динозавров!
– А что поделаешь? Ты хочешь, чтобы я впихнул весь курс гипотетической истории в одно чаепитие?
Раиса Пантелеймоновна промолчала, выказывая недоверие частыми взмахами веера.
– Так вот, – вернулся Гусев к рассказу. Он и сам нервничал, это было заметно. – О ритуалах… Не знаю, известно ли вам, но ритуалы в нашем городе всегда были в почете. Особенно всяческие жертвоприношения. Сначала подношения древним духам, затем время, принесенное в жертву ради строительства нового города на месте старых развалин. После – старый жизненный уклад, отданный на заклание новым временам. Недаром все революции происходили в Петербурге. Это город, построенный на костях. Причем костях всего: как и буквально человеческих, так и костях забытых сюжетов и судеб. Куда-то это все должно было деваться.
– В запасник истории, – снова не выдержав, подала голос Раиса Пантелеймоновна.
– Да, Рая. Ты совершенно права. Не мегаполис, а один сплошной музейный запасник.
– Я все это уже знаю, – не выдержал я, перебив Гусева. – Меня только одно волнует. – Я аж задохнулся от волнения, не в силах собрать мысли и впечатления в кучу. – При чем тут я вообще?
– Я, кажется, поняла, – радостно щелкнула пальцами Надя от внезапной догадки. – Вы фильм обсуждаете. Новый. Тоже хочу.
Может, кто-нибудь наконец объяснит сюжет и мне?
Я посмотрел на сестру: Надежда не улыбалась, и взгляд оставался более чем серьезным. Однако Гусев радостно подхватил шутку:
– Вам, Надежда Наумовна, достаточно просто выглянуть в окно и оглядеть чуть внимательнее окрестности. Тогда поймете, что наш Город скрывает великое множество всяких историй, и любое кино померкнет по сравнению с ними.
Надя машинально подалась к окну, отодвинула занавеску.
За стеклом, в рассеивающей свет фонарей серо-зеленой предрассветной мгле, ветер полоскал строительную сетку, спеленавшую стену соседнего дома.
Реставрацию начали, но заморозили с наступлением холодов года два назад, потом возобновили прошлой весной, но так и не завершили. По неизвестным причинам.
Глеб Борисович пояснил:
– У Петербурга красивый, впечатляющий фасад и очень хрупкая изнанка. Многое здесь стремительно рушится под влиянием времени. И то, что слишком быстро кануло на задворки истории, рано или поздно должно было взять реванш. Сформировать иную реальность.
– Город живет, пока о нем помнят, – эхом подхватил я.
– Совершенно верно! – обрадовался Гусев. – Видишь, Рая, смышленый парень. Запомнил нашу первую встречу!
Раиса Пантелеймоновна медленно, преисполненная собственной важности, моргнула и схлопнула веер:
– Иного мнения и быть не могло. Не забывай, чьи это внуки. Радость моя. Свет в окошке. – И добавила почти неслышно: – Не то что дети.
Своими детьми бабуля называла наших с Надеждой родителей.
Пропустившая мимо ушей последнюю часть, Надя умильно сложила ладони у груди и послала бабуле воздушный поцелуй.
– То есть… вот эта Изнанка… – начал я.
– Потустороннее Перепутье, – поправил Гусев.