Страница 118 из 152
– Хватит, – тихо прервал я его. – Не надо.
Патро остановился, и я навалился на него всем весом.
Он повернулся, не давая мне упасть, и факел осветил его красивое лицо.
– Почему? – спросил он. – Почему ты не можешь просто забыть об этом и?..
– Потому что… – Я сильно закашлялся. – Я… люблю ее.
На лице Патро читалось отчаяние.
– Она переживает… за тебя, – прошептал я. – Она была бы рада, если бы я тебя простил. – Как бы ни старался, у меня не получалось открыть глаза шире, чтобы лучше его разглядеть. – Я о тебе беспокоюсь… Очень сильно. – Язык пересох и едва шевелился, но я все же выдавил: –
Я
о тебе беспокоюсь. Я скучаю… Но сейчас у меня не получится тебя простить.
Патро перехватил меня сильнее, обнимая. Задыхаясь, я уронил голову ему на плечо.
Наконец мы отстранились друг от друга и продолжили медленно идти по коридору, больше смахивающему на пещеру.
Два брата не по крови, но по велению сердца. Столкнувшиеся лишь по воле случая.
Мы дошли до наших камер, казалось, несколько часов спустя. Охранники ждали нас у дверей.
Патро ткнулся своим лбом в мой.
Каждый пошел своей дорогой.
Двери за нами захлопнулись.
– Дорогие… – Я закашлялся. – Я дома.
Спотыкаясь в темноте, я попытался снять свою испорченную одежду. Я смутно помнил, как Олимпийский врач перевязал мои раны, сделал укол и сказал, чтобы я выспался.
Никто не ответил.
Я потер опухшие глаза, но сфокусироваться на кровати у меня получилось не сразу: Август лежал в позе эмбриона, загораживая собой Алексис. В воздухе витал запах пота и страдания.
Черт, он все чувствовал.
Я осторожно опустился на край кровати. Матрас двинулся, и Август сел, но Алексис продолжала спать.
– Что? – прохрипел я.
Выражение его лица мне не понравилось.
– Алексис…
Август провел ладонями по лицу, вздрагивая от воспоминаний о моей боли.
– Что? – повторил я, потому что ни на что другое сил не осталось, и лег рядом с ним.
– Она… она… она… – Август смотрел на нее, не в силах закончить фразу.
– Она… что?
Он повернулся ко мне.
– Алексис чувствует нашу боль.
У меня зашумело в ушах.
Получается…
Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.
Меня только что пытали –
ее
пытали.
Земля ушла у меня из-под ног. Я летел в бездну.
– Дыши! – раздался голос Августа рядом со мной. Перед глазами плясали черные точки. – Дыши, Харон!
Кто-то с грохотом рухнул на пол. Возможно, даже я.
Я моргнул.
Август поднял меня на ноги.
Я снова моргнул.
Август силой разжал мне челюсти.
Я хватал ртом воздух, словно умирал от жажды. Когда я наконец немного успокоился, Август осторожно уложил меня обратно на кровать.
Алексис села и склонилась надо мной, глядя широко раскрытыми от шока глазами.
– Прости… – Мой голос дрогнул, душа билась в агонии. – Мне так…
жаль
. Почему ты… нам не сказала?
Мягкие пальцы коснулись моей щеки.
– Потому что… я не хотела, чтобы вы волновались, – с душераздирающей искренностью ответила Алексис. – Я сильная… Вам не нужно обо мне заботиться. Я выживала своими силами долгие годы.
Глаза застлало пеленой.
– Это все моя вина, – прошептал я.
– Нет, – сказал Август, положив ладонь мне на лоб.
Алексис вытерла мокрые дорожки с моих щек дрожащими пальцами.
– Нет, Харон… Мы все в одной лодке. Вместе.
Я потянулся и намотал ее золотистую прядь на палец.
– Вместе… навсегда… пообещай.
Она кивнула, и слеза сорвалась с ее ресниц.
– Lacrimosa, – прошептала она.
Я улыбнулся.
– Из «Реквиема» ре минор.
Она затаила дыхание.
– Подожди… Ты знаешь?
– Моцарта? Carissima… Я
пианист
. – Я кашлянул. – Конечно знаю.
Алексис посмотрела на меня так, словно впервые увидела по-настоящему. Мне хотелось сказать ей, как она прекрасна, но голос меня больше не слушался.
– Ш-ш-ш. – Алексис поцеловала меня в лоб. – Спи… Выздоравливай.
Я кивнул, показывая, что понял, и хотел прошептать «я люблю тебя», но голосовые связки отказали. Смирившись с поражением, я закрыл глаза.
– Familia, – прошептал Август.
Семья
.
– Я так люблю вас обоих, – сказала Алексис, а затем прошептала мне на ухо: – Ты мой Концерт номер двадцать для фортепиано с оркестром ре минор.
Слезы текли по моему лицу.
Это была самая романтичная композиция Моцарта.
Повернувшись на бок, я обнял Алексис, прижимая ее к своему больному телу, а Август обнял нас обоих.
Я мог спать только с ней в моих объятиях.
СГС, день 12
Бам. Бам.
– Пора идти на арену, – крикнули охранники.
Я открыл опухшие, заспанные глаза и огляделся. Посреди ночи я снова положил Алексис поверх себя вместо одеяла.
Ее сердце билось у меня на груди.
– Где Август? – Алексис скатилась с меня, и мне безумно захотелось снова схватить ее и прижать к себе, но я сдержался.
Постойте, почему он нас не разбудил?
Приглушенный голос проревел:
– Три минуты!
Выругавшись, мы с Алексис быстро оделись.
Чтобы успокоиться, я положил руку Алексис на затылок и гладил ее ожерелье, пока охранники вели нас по каменному лабиринту.
Стоило нам выйти к трибунам, как в глаза ударило яркое солнце.
Воздух был теплым. Вокруг витал запах травы, свежих цветов и земли.
В отличие от последних нескольких дней, Алексис не стала отсаживаться. Мы вместе расположились за Дрексом, Чарли и Еленой.
Молодежь отпрянула, увидев мое лицо. Синяки наверняка выглядели ужасно.
Я виновато улыбнулся им. Трудно было не радоваться.
Я вдыхал свежий аромат мыла, исходивший от тела Алексис, и душу заполняли нежные чувства. Она держала меня за руку, прикасалась ко мне, выбрала меня – она
любила
меня.
Все остальное не имело значения.
Толпа восторженно зааплодировала, стоило Августу выйти на песок с мечом в руке. Доспех он не надел, в отличие от Поко, который сидел у него на плече, выпятив пушистый серый живот и оскалив зубы. Енот был в полном боевом облачении – серебристой кирасе и Спартанском шлеме.
В ушах зашумело, когда Зевс объявил, что у Августа два раунда и шесть подвигов.
Колизей восторженно завопил.
Август напрягся и обеими руками сжал меч, на его лице застыло странное выражение.
Он выглядел…
хладнокровным
.