Страница 18 из 44
Отец охладел к моей матери еще до моего рождения, тогда она и стала умирать, но она, как и другие, вполне могла бы сгодиться для занятий такого рода, выставлять себя напоказ перед мужчинами, возбуждая их, раздеваться где угодно и позволять всем кому не лень ощупывать себе грудь и другие места, да, уж лучше бы она это делала, уж лучше бы стала шлюхой, но тут в эту ее молодость, когда еще не поздно быть красивой, явилась я, и она отяжелела мной и стала выглядеть матерью в своих юбках, и она уже ни для кого не могла быть шлюхой, теперь, став матерью, она заслуживала уважения за то, что дала жизнь, и, думаю, этого ей было достаточно, потому что я осталась единственным ребенком, ну, почти, мертвые сестры не в счет, когда приходит пора менять пеленки и сидеть дома, в то время как отец разъезжает по делам, в то время как у него полным-полно других, с их грудями, с их возможностью блудить на свободе, не думая о ребенке, которого надо укладывать в постель, а впрочем, отец к ней и не прикасался с тех пор, как выполнил свой долг, сделав ей ребенка, с тех пор, как занялся своими работницами, заставляя их перемеривать тысячи атласных лифчиков, которые потом оказались на магазинных полках и были проданы тысячам матерей, желавшим возбудить своих мужей, напрасно впрочем, потому что атлас на еще не рожавших девушках волнует больше, любой мужчина это скажет, вот почему не надо больше рожать детей, никогда, чтобы мужчины перестали лакомиться юностью, надо не только остерегаться больших злых волков, требующих маленькую красную шапочку, а преподать им хороший урок, надо им показать, что они тоже стали старыми и уродливыми, что они могут сесть на свое место и держать руки при себе, но все впустую, потому что я одна на это жалуюсь, я сама не хочу стареть и дрябнуть под грузом беременности, которая никуда не девается после рождения ребенка, вот почему у меня никогда его не будет, чтобы вдруг не обзавестись дочерью, которая каждый миг будет напоминать, что мне уже не двадцать лет, чтобы не видеть, как она выставляет себя напоказ в нижнем белье и блудит с Пьером, Жаном и Жаком, с отцом, который будет замечать только ее.
И я бы лучше рассказала вам о великолепии пейзажей и закатов, о запахе сирени и обо всем прочем, что делает счастливым, о чем-нибудь безобидном, что не имеет пола, как звездная ночь или же история какого-нибудь народа, рождение Христа и освоение Антарктики, я могла бы вам описать красоту мира, если бы умела ее видеть, поведать, как вера и мужество могут преодолеть величайшие невзгоды, но я слишком занята своим умиранием, надо идти прямо к сути, к тому, что меня убивает, а главное, я должна понять, почему так получилось, я это и так уже знаю, но надо себя в этом убедить, понять, уже ни в чем не сомневаясь, что мне делать, оплатить собственной жизнью смерть моей матери, да, я убила свою мать, отняла у нее молодость и мужское внимание, но это не моя вина, скажете вы, потому что не сама же я это выбрала, родиться таким образом, от этой матери и в этой семье, а я себе говорю, что можно быть виноватой, ничего не выбирая, не сделав чего бы то ни было, можно быть виноватой в том, что оказалась где-то, где не надо было, что видела и слышала такое, что тебя не касалось, в смерти Христа или истреблении евреев, в задержке сезона дождей и падении самолета в море, а я виновата в уродстве моей матери, и в своем тоже, я не должна больше заражать им мир или передавать его кому-то, другой, которая тоже будет умирать от него, и то, что меня убивает, было тут задолго до меня, где-то в зародыше, в каких-то жестах, которых моя мать не сделала, у пустоты ведь есть свой вес, и клянусь вам, что можно ее унаследовать, можно нести в себе повесть о трех веках без истории, о десяти поколениях, которые всеми забыты, потому что о них нечего сказать или же можно сказать только то, чего не было на самом деле, и не надо мне ни этих нерассказанных историй, ни каких других, о знаменитостях и гаремах, о завороженных толпах и об атлетах в инвалидных креслах, не надо мне этой расписанной по часам жизни, где между подъемом и отходом ко сну тратишь себя на заученные жесты, на деловые встречи, не надо жизни, которой живут все, жизни без сучка без задоринки, или почти, маленький кризис в подростковом возрасте и другой в сорок, развод и ипотека, досадные мелочи, из которых соткана повседневность, ничего общего со мной, с бревном в моем глазу, с моими мыслями, увязшими в постели матери.
Если хорошенько подумать, я не знаю никого, даже эту мать, которая, однако, не выходит у меня из головы, как можно знать кого-то, кто только спит да молчит, кого-то, кто на самом деле никто, потому нет ее здесь, потому что она лишь соляная статуя в памяти некоего бога, который давно о ней забыл, по крайней мере с тех пор, как ветер унес ее красоту, а впрочем, ее уже все забыли, кроме меня, может, я должна думать о ней за всех тех, кто о ней больше не думает, вот почему я ее ненавижу за то, что она сделала из меня ту, которая должна о ней думать, единственную, кто должен заставлять ее жить день за днем в своей голове, даже если эта жизнь состоит из ненависти и постели, и по всем этим причинам мой рассудок тоже умирает, умирает под тяжестью моей матери, и не просто под тяжестью, а под тяжестью одеревенелого трупа, который выносят лишь с великим трудом, застревая на лестнице, вот насколько жизнь для нее неестественна, и мне бы надо похоронить ее раз и навсегда, придавить самыми твердыми металлами, чтобы она уже не смогла вынырнуть на поверхность и преследовать меня своей осьминожьей хваткой, своим зловещим вороньим карканьем, лучше бы она встала и в последний раз сама понесла свою собственную тяжесть, бросилась бы с высоты обрыва и разбилась о скалы, но чтобы убить себя, нужно мужество, нужно много мужества, чтобы признать свою тяжесть — быть здесь и не быть, чтобы перестать быть личинкой хотя бы на тот миг, когда избавляешь от себя мир.