Шлюха

Это правда, я много говорю, слишком много, но перед психоаналитиком — никогда, его присутствие стесняет ход моей мысли, впрочем, его это не интересует, он слишком специализирован, сосредоточен на том, что, как он предполагает, кроется за моими словами, на том, что я знаю, сама об этом не зная, бесполезно говорить о чем бы то ни было, когда заранее знают, что это не то, что надо было сказать, когда в любом случае внимание психоаналитика обращено на что-то другое, туда, где ничего нет, туда, от чего ни жарко ни холодно, и временами мне это надоедает, лежа на кушетке я уже не могу позволить ему укрываться в его повседневных заботах, будь то хождение за покупками или писание очередной книги, и, когда мое желание вырвать его из комфорта становится сильнее моего молчания, я рассказываю ему сны, которые вижу ночью, чтобы они могли говорить вместо меня, выслушайте это, господин психоаналитик, и судите сами, насколько я интереснее ночью, сон делает меня почти прелестной, я вижу широкоформатные сны с бурями и грозами, со смертельными опасностями и секретными кодами, я вижу свободное падение лифтов, которые разбиваются на тысячном, подземном этаже, беспрепятственно мчатся к мирам сырости и тараканов, откуда уже невозможно выбраться, потому что шахта закрывается, по мере того как они туда спускаются, мне снятся здания в тысячу этажей, которые рушатся на голову разбегающимся людям, полчища слепых муравьев, которые снуют, не обращая внимания на проезжающие машины, мне снятся глубины бездонных морей и обрыв телефонной связи, алло, мама, я тебя больше не слышу, не плачь, мама, где ты, я потеряла твой номер, я его забыла, ответь же мне, я тебя плохо слышу, и почему мои пальцы парализованы, почему я не могу говорить, это продолжается на тысячу ладов, никто мне не отвечает, телефон звонит в пустоте, в бесконечном пространстве электрических токов, мне не отвечают, потому что знают, что это я, потому что это не тот номер, потому что линия занята и у меня кончились деньги, я заблудилась на краю света, на самом верху готового рухнуть здания, или же на дне какого-то каменного колодца, алло, мама, где ты, как я могла оказаться в такой дали от тебя, в тысяче лье от твоей жизни, где ты больше не слышишь мой голос, как я могла оставить тебя одну в этой постели, где ты умираешь, но теперь пора перейти к чему-то другому, я уже не могу говорить об этих снах, которые мне снятся, кажется, всю жизнь, с тех пор как я увидела свою мать плачущей, потому что отец не звонил ей, отец тогда отправился в деловую поездку за счет предприятия, он меня забыл, могла бы она мне сказать, если бы отдавала себе отчет в моем присутствии, он не думает обо мне, о тебе, впрочем, тоже, он с какой-то другой женщиной, подразумевала она, быть может, но оставим ее, потому что мне никогда не добраться до конца того, чего она мне не сказала, а на прошлой неделе или в прошедшем месяце, не помню точно, мне приснилось, будто мне снова десять лет, я была дочкой своего отца и хотела ему нравиться, он рассматривал мои детские рисунки, которые я сделала в школе, белое небо и голубые облака, желтое солнце с красными лучами, и зеленый луг, самый что ни на есть ребячий рисунок, с трубами вкривь и вкось на крышах домов, но отец был другого мнения, смотри, сказал он мне, в небе Зло, оно в зародыше и готово родиться, чтобы покраснеть, чтобы воспламенить бумагу, и когда я взглянула на небо на моем рисунке, оно сплошь было покрыто синими змеевидными штрихами, небо темнело, хмурилось, и в его бурунах тонули звезды отхлынувшего Млечного пути, и скоро небо зашевелилось, закишело синими змеями, которые все темнели и чернели, это чернота змеиной крови, ответил мне отец, словно я задала ему вопрос, словно я сама этого уже не знала, потому что небо стало отвратительным из-за миллионов черных змей, да нет же, папа, ты ошибаешься, это всего лишь небо, бело-голубое, как платье Марии, ну да, правда, сегодня оно голубое, но все же в нем таится Зло, оно просочилось меж облаков, присмотрись внимательнее, оно там угадывается, оно повсюду, особенно в детских рисунках, особенно в детских головках, потому что позже ты тоже станешь змеей, ты не будешь на нее похожа, но ты ею будешь, будешь копошиться за видимостью голубого неба, но это же неправда, папа, это не может быть правдой, и мне стало грустно в том сне, потому что ничего уже нельзя было поделать, неизбежное зло свершилось, и когда я захотела показать ему другие рисунки, которые держала в руке, чтобы доказать, что в них нет никакого подвоха, они вдруг вспыхнули, луга превратились в пиратские корабли, на палубе которых люди убивали друг друга и бросали за борт, потом там подняли флаг смерти и море покраснело, а сквозь крики послышался гулкий глас, возвестивший, что все они прокляты, какой трагический сон, господин психоаналитик, в десять лет я и стала плохой, вот что надо из него заключить, это было началом конца, моего пути к блуду, моего падения, и на этом я себя убиваю, потому что все уже сказано, очевидное объяснять незачем, оно и без того всем понятно, как всегда говорят, когда хотят покончить с вопросами, и снова молчание и мысли о предстоящих покупках, и если я не стремлюсь больше говорить, если не хочу больше знать об этом, то потому, что мои сны слишком ясны, я страдаю от собственной связности и от жизни, которая дает мне слишком много ответов, и вообще, зачем мне психоаналитик, чтобы добавить веса моим рассказам, чтобы докучать самой себе словами, которые я не слушаю, потому что произносила их уже тысячу раз, понятия не имею, потому что мои родители не должны так легко отделаться, потому что я должна платить, и кому-то придется свидетельствовать против меня, потому что психоаналитики как раз для того и существуют, чтобы прощать и просить прощения, прости, дочка, прости, мама, но я не умею прощать, я умею только стискивать зубы все сильнее перед настойчивостью членов в моем рту, перед членом моего отца, который путается со шлюхами, и, как я предполагаю, отнюдь не с одной, потому что шлюха автоматически указывает на другую своим телом, которое по природе своей представляет собой другое, и, таким образом, они отсылают друг к другу члены своих клиентов, член моего отца, у которого стоит на любую женщину, кроме его собственной жены.