Страница 9 из 43
Какой безумной, чудной и занятной казалась мне эта идея – выследить тень, узнать, где она живет и живет ли вообще, и поговорить с ней, как будто она такой же человек, как и все мы!
Только представьте себе: поехать на омнибусе25, чтобы увидеть тень голубого колокольчика в Кью26, когда солнце уже клонится к западу, или ловить пух одуванчика в полночь на лугу в Суррее! И все же моя идея была еще безумнее; одеваясь, чтобы отправиться в путь, я все хохотала, думая о том, что моя затея требует столь основательной подготовки. Сапоги и шляпка ради Мэри В. – какой абсурд!
В конце концов я добралась до квартиры, где она жила, и обнаружила табличку с неоднозначной, как и все мы порой, надписью, что мисс В. дома и мисс В. отсутствует. На верхнем этаже я стучала и звонила в ее дверь, ждала и осматривалась, но никто не открывал, и я уже начала задаваться вопросом, могут ли тени умирать и как их хоронить, когда дверь осторожно открыла горничная. Мэри В. два месяца болела; она умерла вчера утром, в тот самый час, когда я выкрикнула ее имя. Выходит, я больше никогда не встречу ее тень.
В зачеркнутой концовке, после того как горничная открывает дверь, рассказчица говорит: “Я вошла и увидела сидевшую за столом Мэри В.” Это заменено известием о смерти мисс В.
[Дневник госпожи Джоан Мартин]
Данный рассказ был написан в августе 1906 года, когда Вирджиния и Ванесса 27 гостили в Бло-Нортон-холле, Ист-Харлинг, Норфолк (см. ВВ-Д-0). Вирджиния описывает елизаветинский дом и сельскую местность, а также упоминает рукопись своего рассказа в письмах к Вайолет Дикинсон 28 (см. ВВ-П- I , №№ 281–283).
Возможно, мои читатели не знают, кто я такая. Поэтому, хотя подобная практика необычна и не принята – ведь мы знаем, насколько скромны писатели, – я без колебаний скажу, что я мисс Розамунда Мерридью сорока пяти лет от роду – я неизменно честна! – и что я завоевала значительную известность в своей профессии благодаря исследованиям системы землевладения в средневековой Англии. В Берлине мое имя на слуху; во Франкфурте устроили бы суаре в мою честь, не говоря уже о том, что обо мне порой судачат в кулуарах Оксфорда и Кембриджа. Возможно, прозвучит убедительней – такова уж природа человека, – если я заявлю, что променяла мужа, семью и дом, в котором могла бы встретить старость, на фрагменты пожелтевшего пергамента: лишь немногие могут их прочесть, и еще меньшее число людей захотели бы их читать, даже если бы могли. Но как матери, о которых я иногда не без любопытства читаю в соответствующей литературе, лелеют своих самых уродливых и глупых отпрысков, так и я испытываю какую-то материнскую любовь к этим сморщенным и блеклым карликам; в реальной жизни я вижу их калеками с несуразными лицами, но все же с блеском гениальности в глазах. Не буду разжевывать эту фразу: шансов на успех не больше, чем если бы одна из тех матерей, с которыми я себя сравниваю, решила объяснить, почему ее калека-сын на самом деле прекрасный мальчик и почему он красивее своих братьев.
В любом случае мои исследования сделали из меня странствующую коробейницу, вот только я привыкла покупать, а не продавать. Я бываю в старых фермерских коттеджах, в обветшалых усадьбах, в домах священников, в церковных ризницах и всегда с одним и тем же вопросом: «А можете показать мне какие-нибудь старые бумаги?» Нетрудно догадаться, что лучшие времена этого «спорта» прошли; старье стало самым ходовым товаром, а государство со своими комиссиями [комитетами?], можно сказать, положило конец частным изысканиям. Мне часто говорят, что какой-то чиновник обещал приехать и ознакомиться с архивами владельцев, и это самое «обещание государства» лишает мой жалкий частный голос всякой убедительности.
И все же не мне жаловаться, особенно если вспомнить весьма ценные находки, которые наверняка вызвали бы неподдельный интерес у историков, а некоторые из них, в силу своей отрывочности и неожиданной яркости, радуют меня и того больше. Внезапный свет, падающий на ноги леди Элизабет Партридж, освещает всю Англию, включая короля на троне. Ей понадобились чулки! И ничто другое не позволяет так ощутить реальность средневековых ног и, следовательно, средневековых тел, и, если подняться на самый верх, средневековых мозгов, – и вот вы уже оказываетесь в той самой эпохе, в ее начале, середине или конце. И это подводит меня к продолжению рассказа о собственных достижениях. Говорят, мои исследования системы землевладения в XIII, XIV и XV веках вдвойне ценны благодаря моему замечательному таланту представлять материал в контексте жизни того времени. Я имею в виду, что особенности землевладения не всегда так уж сильно определяли жизнь мужчин, женщин и детей; я часто позволяю себе намекать, что эти особенности, которые так сильно восхищают нас, служат скорее свидетельством небрежности наших предков, нежели их удивительной скрупулезности. Ибо какой здравомыслящий человек, дерзну заметить, стал бы тратить свое время на усложнение законов в угоду полудюжине антикваров, которые родятся через пять сотен лет после того, как он сойдет в могилу?!
Мы не будем разбирать здесь данный аргумент, из-за которого я нанесла и получила множество сильнейших ударов; я подняла эту тему только для того, чтобы объяснить, почему я сделала эти исследования лишь фоном для отдельных сцен семейной жизни, включенных в мой текст, – как цветок, выросший из переплетенных корней; как искра, высеченная из кремня.
Если вы прочтете мою работу под названием «Манориальные свитки29», вас восхитят или возмутят – тут уж все зависит от темперамента – некоторые отступления в тексте.
Я не постеснялась посвятить несколько страниц, набранных крупным шрифтом, живому, как на картине, изображению той или иной сцены из жизни людей того времени; вот я стучусь в дверь крепостного и застаю его жарящим кроликов, на которых он незаконно охотился; вот владелец поместья отправляется в очередное путешествие или выводит собак на прогулку в поле, или сидит в кресле с высокой спинкой, старательно выводя цифры на глянцевом листе пергамента. А вот леди Элинор за шитьем, рядом с ней на низком табурете сидит дочь и тоже шьет, но менее усердно. «Дитя мое, ты выйдешь замуж быстрее, чем сошьешь себе приданое», – упрекает мать.